Глава 12.3

Тусклое красное солнце медленно, нехотя поднималось из-за покрытых снегом пологих холмов. Ромка стоял на крыльце общего дома, отчаянно мёрз в фирменной куртёшке «на рыбьем меху», но жмурясь и кутая нос в толстый шарф, неотрывно смотрел на красный диск.

Кутерьма и смятение в душе будто бы немного притихали на крепком морозце. Ты дурак, отчаянно стучалась в его голове трусливая мыслишка. Она каталась в черепной коробке как тяжёлый бильярдный шар. Ты дурак, дурак, ДУРАК! Что ты делаешь здесь, а, бестолковая твоя башка? Садись в машину и вали из этого сумасшедшего дома, пока никто с работы не узнал, чем ты тут занимаешься. Ты ещё огребёшь себе на орехи, дурень, вали, ВАЛИ отсюдова!

— Ромка! — Аня выглянула из-за приоткрытой двери, и клуб тёплого пара выметнулся наружу и мгновенно истаял в морозном воздухе. — Вот ты где! Ты чего?

— Иду, — сказал Роман, стараясь унять нервный спазм, холодивший грудь похлеще мороза. — Уже пора?

— Да. Арина скоро начинает. — Она подошла и пристально взглянула ему в лицо. В самую муть и кисель, в который превратилась его душа. Он не выдержал её взгляда, нервно усмехнулся и уткнулся в шарф. Светлые мелированные вихры и волоски мохнатого шарфа подёрнулись пушистой изморозью. Аня помолчала немного, покачавшись на носках ботинок.

— Прочитал? — понимающе спросила она, наконец.

Ромка мотнул головой неопределённо, не высовываясь из шарфа.

— Хочешь уехать и обо всём забыть.

Это был не вопрос.

— Подключите меня к матрице, — невнятно бормотнул Ромка в шарф.

Аня вздохнула. Жаль было парня. Когда-то нечто похожее случилось и с ней. Это было больно. Но за болью пришло потом облегчение. Облегчение, и надежда, и смысл. А потом и счастье.

— Нет такой таблетки, Ром, чтобы подключиться обратно. Тем более, если тебя так зацепило. Это, Ром, душа проснулась… Она не будет больше спать. Точнее… она не даст тебе больше сладко спать. Вернее, многие стараются снова уснуть… у них даже почти получается. — Как сложно это всегда объяснять — подумалось ей. — Но ты не из тех, это точно.

— Почему? — он глянул остро и даже зло. Но она и это понимала. И принимала.

— Потому что тебе больно, Ромка, — она взяла его за отвороты куртки и притянула его лицо к своему. В её глазах, серых и спокойных, отразилась его искажённая сердитая физиономия. — Потому что ты живой. Потому что жива твоя совесть. Потому что у тебя есть сердце. Потому что ты приехал сюда, а не позвонил мне, что не можешь, потому что у тебя машина сломалась или ещё что-нибудь.

Она отпустила его и натянула на кисти рук рукава вишнёвого свитера. Как она красива, вдруг подумалось Ромке. Не выхоленной красотой светской львицы. Не яркостью бабочки-однодневки. Даже не какой-то особой грацией или там изюминкой, которая, порой свойственна и не очень красивым женщинам. Он склонил к плечу голову, чтобы лучше понять, что делает её столь завораживающей.

Можно ли это поймать объективом или камерой?

И подумал холодно и отстранённо, профессионально, что — нет. Камера сделает её простушкой. Тут нужен художник-живописец… причём гениальный. Она, кстати, чуть-чуть была похожа на Джоконду. И тут же пожалел, что он не Леонардо.

— Ну, — спросила она, улыбнувшись. — Пошли?

Ему вдруг полегчало, будто многотонная гора свалилась с сердца, и оно забилось радостнее и свободнее. В конце концов, если во всей этой затее есть она, всё не так уж плохо.

— Пошли. — Он тоже улыбнулся. — Тебе говорили, что ты похожа на Мону Лизу?

Она рассмеялась и втащила его внутрь.

— В каждом из нас живёт ребёнок, — сказала высокая красивая женщина в русском наряде. — Любознательный, игривый, пытливый! Мы хотим играть, даже будучи уже сами родителями и бабушками-дедушками. Мы познаём себя и мир играючи. Многие танцы, хороводы, народные игры — это то, во что играли ещё наши пра-пра-прадеды, они несут глубокий смысл и послание своим потомкам. Я попробую научить вас азам игрового творчества нашего великого и прекрасного народа. — Она улыбнулась, вдруг перекружилась легко, словно была невесомой, в руке появился белый кружевной платочек, и она низко поклонилась собравшейся аудитории.

Когда она грациозно выпрямилась, все невольно восторженно захлопали. Играючи и практически одномоментно она добилась того, что семь человек и залётный журналист, собравшиеся на первую ступень обучения хороводников расслабились и почувствовали неподдельный интерес к происходящему.

Раньше Ромке казалось, что все эти многослойные русские одёжи хороши только для народных гуляний, всяких там Маслениц-Купал, да и то люди казались ряжеными, неповоротливыми. Арина же Новикова, или, как она себя называла, Царевна-Смеяна, выглядела статно, если не царственно. Длинное, расшитое золотыми узорами платье-сарафан казалось творением модельера высшей лиги. Оно сидело, как влитое.

Рукава белой льняной рубахи смягчали строгость кроя и придавали воздушность высокой фигуре женщины. И Ромка невольно вспомнил о ведруссах — уснувшей цивилизации прошлого, описанной в зелёных книжках, внёсших такое смятение в его душу. Он разглядывал Арину, спокойно и выразительно говорившую о культуре прародителей, о жизни играючи — в праздниках, гуляниях, играх, хороводах, и перед его мысленным взором, как живые, разворачивались картины-образы, прочитанные в «Звенящих Кедрах».

Неужели всё, что он прочитал, было правдой?..

Неужели и в нём, и в этой русской красавице, и в Анне Коробовой, и в этих людях, собравшихся в довольно тесном помещении общего дома, живут частицы добрых и ведавших Бога людей, которые когда-то счастливо и красиво жили по всей Руси?..

То, что происходило потом, все три выходных, Ромка помнил смутно. Поначалу он вовсе не собирался ни в чём участвовать, только поснимать немного, но его подхватил какой-то задорный вихрь, его, беднягу, крутило, вертело, швыряло, у него болели мозги и всё тело — поначалу, а потом он вкатился в состояние, похожее на хороший наркоманский торч, да только без «дури» и в сто раз лучше. В разгаре весёлого кайфа он вдруг вспомнил, что ему нужна вообще-то пара минут хорошей съёмки и неохотно взялся снимать.

Он очень боялся испортить веселье разгорячённым участникам, но с изумлением понял, плавно, быстро и привычно ведя съёмку, что всем абсолютно наплевать на его камеру, и никто не собирается зажиматься, позировать, стесняться и совершать все те неестественные действия, которые совершают непривычные к съёмкам люди.

И над всей этой шумной, брызжущей задором кутерьмой парила и царствовала Царевна-Смеяна, которая, конечно не была никакой Ариной Новиковой. И все смеялись, дурачились и играли, играли, играли… Хороводили на улице, безо всяких шуб и курток, и было горячо, и на солнце казалось, будто весна и жарко, потом отдыхали в доме и снова играли уже в спокойные игры, но мозги порой раскалялись в черепе, потому что соображать надо было быстро!

А на третий день, уже перед главным празднеством встречи Нового Солнца, совпадавшим — по иронии? — с католическим Рождеством, был хоровод Прощения. И Ромка плакал. Плакал так, что пришлось уйти от стыда подальше в ближайший лесок.

Плакали многие — женщины, мужчины… но Ромку просто прорвало. Ласковые руки чужих, но почему-то ставших родными людей, гладили его по спине и плечам, а он — жалкий тёплый комочек, вспоминал умирающую мать, вечно пьяного отца, просил у них прощения, и ему казалось, мама сейчас рядом с ним, горько рыдающим, и это её руки гладят его по спине.

А в дубраве, припав к старому корявому стволу, один, он просил прощения у Бога.

Он всю сознательную жизнь ненавидел саму мысль о Нём, ему казалось, что это Он всё отнял у него тогда, в Тигровом, а теперь, после зелёных книжек, после хоровода «Прощение», он умер и возродился из пепла… как птица Феникс. Он теперь понял точно, что такое птица-Феникс. Душа. Его Душа вернулась… его Душа проснулась.

И он снова плакал, как ребёнок, и постепенно становилось легче. Ему казалось, что Бог — если Он есть, сидит сейчас рядом с ним и молча, с бесконечной нежностью гладит его по голове. И он плакал сильнее, пока не кончились слёзы. А потом тихо сидел, прислонив висок к шершавой коре, и ни о чём не думал. Было пусто внутри, как в гулкой бочке. Пусто и спокойно. Таким и нашла его Аня. Молча, всё понимая, взяла его замёрзшую руку и повела его в общий дом.

И он отстранённо и спокойно понимал, что он её любит.