Глава 12.4

Потом они все пили ароматный чай из ферментированных трав и цветов. Ромка ел мёд. Он никогда раньше его не любил, а теперь ел ложками, и ему казалось — нет ничего вкуснее на свете.

А потом поселенцы встречали Новый год, Новое Солнце 25 декабря. Это казалось таким естественным. Ромка уже знал заранее, что 31-го декабря он ничего не почувствует… Новый год наступил сегодня, окончательно и бесповоротно. Плясали и хороводили теперь все, взрослые, дети и сама Арина-Смеяна стала обычной женщиной и играла вместе со всеми.

Ромка больше не плакал. Он летал. Он играл. Он исцелялся.

А потом, после заключительного, самого торжественного и красивого хоровода в честь Солнца, Рождённого вновь, он подошёл к Арине, в пояс поклонился ей и слова глубокой благодарности сорвались с его губ. Он теперь знал, чего хочет от жизни — стать таким же профессиональным, настоящим мастером-хороводником. Это было ЕГО.

И он уже знал, что после Нового года летит в Минск, проходить вторую ступень посвящения. И в его голове уже сложился сюжет большого документального фильма о праздниках и хороводах Древней Руси. Блёклая, тупая, развратная старая Ромкина жизнь вспыхнула и скорчилась в ярком пламени загоревшейся Мечтой души. Теперь новая его жизнь обретала большую цель и большой смысл…

— Аня, — сказал Роман, когда морозным утром понедельника они выбрались из его «Субарика» перед зеркальной громадой «Транс-Инвеста».

— Аня… — повторил он неловко, взяв её руки в свои, не зная и не умея выразить всё то, что теснилось и переполняло его изнутри. — Я так тебе благодарен. Я словно… в параллельном мире побывал. Так здорово всё… — он замолчал, не зная, что ещё сказать. Слова получались грубыми, увесистыми как булыжники, портили всё на свете.

— Я рада, Ром, — её улыбка лучилась даже в сиреневых декабрьских сумерках. — Я так рада! Ты замечательный, Ром, и перед тобой теперь замечательные перспективы. Кто знает, может, соседями будем, а? — она сжала его руки и засмеялась радостно, заливисто. Ромкино сердце вкатилось в горло и застряло там бухающим комком. Сейчас или… или…

— Ань, — сипло шепнул он. — Мне кажется… ну, в общем… я люблю тебя.

Он зажмурился и быстро поцеловал её в губы.

Несколько секунд, долгих, как ненавистные ему уроки алгебры в школе они молча таращились друг на друга, и в её глазах было такое неподдельное изумление, что Ромка проклял всё на свете. Лопух деревенский…

Аня очнулась от замешательства, вытащила руки из его подрагивающих пальцев и глубоко вздохнула, с трудом подавив желание вытереть губы.

— Ром, — сказала она нерешительно, опустив глаза.

— Не надо, не говори ничего, — быстро сказал Ромка. — Я дурак, но я всё понял. Прости меня.

Аня засунула руки глубоко в карманы пуховика. Покачалась на носках по всегдашней своей привычке. Втянула носом холодный сиреневый воздух, по-прежнему не глядя на него.

— Ты не дурак, — медленно проговорила она. — Что может быть дурацкого в любви и смелости того, кто первый в ней признаётся? По-моему, это мужественно… вот только с поцелуями в следующий раз не торопись. Это… слишком интимно. — Она взглянула, наконец, увидела его красные щёки и мучительный стыд в глазах и улыбнулась примирительно. — Спасибо, Ром, за любовь. Но сердце моё… не свободно.

— Значит, всё-таки Филатов. — Ромка отчаянно не знал, куда деть глаза и руки. Ему безумно хотелось нырнуть в машину, в её спасительное тёплое нутро и дать по газам. Трусливо удрать, короче.

— Он, стервец, — неожиданно сказала Аня. И расхохоталась. — У него бабок больше, чем у тебя, Ром, ты уж извини!

Ромка изумлённо замер. Потом нерешительно улыбнулся. Потом тоже захохотал в голос. Как же всё-таки с ней было легко и просто!

— Да уж, — сказал он, отсмеявшись. — Тут я ему не конкурент… Но ты-то, ты у нас продажная женщина, оказывается!

— Ром, — Аня положила ему руку на плечо. Мальчишеские его глаза и смеялись, и грустили, и в сердце её шевельнулась нежность к этому большому, лохматому, обаятельному и такому доброму парню. — Это здорово, на самом деле, что ты влюблён. Это великолепное чувство, Ром, это же крылья! Это подарок энергии Любви. Будь благодарен, Ром, но научись с ним правильно обращаться. — Она вздохнула и окинула взглядом «Транс-Инвест», его сверкающие электричеством окна. — Не цепляйся за меня. Сумей насладиться просто влюблённостью. В таком потоке, как ты сейчас, с такой подачей… можно ого-го сколько замечательных дел сделать. — Она призадумалась немного. — Может, помогает тебе Любовь новую жизнь начать. Открыть в себе способности, о которых ты раньше и не подозревал… Сейчас столько Света в тебе, что ты сможешь всё. Так что всё нормально, Ром. Всё просто замечательно!

И неожиданно она приподнялась на цыпочках и поцеловала его в щёку.

— Спасибо тебе, Ром, — тепло и ласка струились в её словах и глазах. — Ты мне очень нравишься. Как друг, как человек. Я надеюсь, мы всегда будем друзьями.

Роман улыбался. Странно, ему сейчас по всем статьям должно быть плохо и горько. А ему было легко и светло.

— Конечно, Аня. — Он подержал пальцы у щеки, куда она поцеловала. — Ну, тогда до встречи… в Родняках?

— В любое время, Ром, — обрадовалась она искренне. — Ты всем нам пришёлся по душе. Приезжай.

— Приеду. — Он в последний раз подержал её руку и сел в машину.

Слегка смущённая и слегка польщённая, она провожала взглядом «Субарик», пока тот не скрылся за поворотом. Потом фыркнула весело, одёрнула куртку и легко, чуть не вприпрыжку, побежала на работу.

Михаил Филатов, неподвижно стоявший всё это время у двери своего джипа на начальственной стоянке, наоборот, чувствовал себя так, будто к ногам его привязали многопудовые гири. Поредевшая зимой живая изгородь позволяла ему хорошо их видеть, хоть расстояние и поглощало звуки. Он видел поцелуй, видел, как нежно они держались за руки, как весело смеялись, как смотрели друг на друга. Как поцеловала его Анжела на прощанье.

Он всё это видел, мертвея, обледеневая, не в силах пошевелиться. Какие боги и какие судьбы постарались свести все действующие лица в одном месте и в одно время было ему неведомо, но что случилось, то случилось… Всё стало ясно окончательно и бесповоротно…

Значит, всё-таки Ромочка, вяло подумал он, даже не пытаясь сопротивляться постигшему его злому року. Или она крутит на два фронта? Или даже… мстит? Хотя нет, она же его не видит… но ведь особо и не прячется… Н-да… Куда ему до Ромочки. Занемевшие губы чуть искривились в холодной презрительной усмешке.

Не тот задор, не та молодая прыть, и не та шалопайская удаль… Даже рост и то не тот… Разве что денег малость побольше, ну так какой это аргумент для непостижимой Анжелики, маркизы ангелов?..

Мысли цеплялись одна за другую, путались, перебрехивались, как цепные собаки в сонной деревушке, а тело окаменело и не слушалось. Металл машины холодил сквозь шерсть пальто.

Там, на вилле, на бухте Витязь уже лежал на его столе маленький изящный футляр от Картье. Уже продумано было праздничное меню, уже хлопотали мать и сестра, ещё точно ничего не зная, но определённо по-женски всё чуя.

Впервые в этом холодном доме-дворце царила радостная суета. И он, беззаботный, словно мальчик, смешил их, чуть не кувыркаясь от счастья, и умудрялся избегать прямых и непрямых, скромных и нескромных, тонких и очень толстых вопросов. Он предвкушал, да, он готовился. Он даже Петра Афанасьева продумал. Договориться, правда, не успел…

Но всё пропало. И этот Новый год, как и все предыдущие, не принесёт ему ни новых надежд, ни счастливых перемен. Он машинально поднял руку к лицу и понял, что плачет. Шок от увиденных мокрых следов на ладони помог ему отлепиться от машины. Он не знал, что делать дальше. Но видеть её он не хотел, это точно.

Он больше ничего уже не хотел…