Глава 13.2

Она держала голос, держала себя изо всех сил, но спина всё равно была неестественно деревянной, когда она повернулась, чтобы уйти в кухню. И эту спину буравили два светящихся лазерных прицела женского любопытства.

Руки совершали машинальные, отработанные движения. Чашки дрезденского фарфора, высокие. Ложечки из серебряного сервиза. Поднос эмалевый белый, с росписью. Салфетница, салфетки выложить цветком. Сахарница, варенье положить в вазочку… где, так-её-растак, эта вазочка! А, вот она… варенье… главное, чтоб хватило, а то ведь она тоже подъела изрядно.

Они оба любили это варенье с чаем, будь оно неладно… Держаться, держаться, ещё немного продержаться…

Она вошла в его кабинет и попала прямо как в цветущий сад, в смех и весёлый оживлённый разговор. Филатов расстегнул ворот рубахи, галстук небрежно болтался на подлокотнике. Наталья откинулась в кресле, ноги в серебристых узких брючках изящно сдвинуты в сторону. Высший пилотаж. Они смотрелись идеально.

Они смотрелись… правильно.

Аня поставила поднос на стол, и только чуточку рано ослабила деревянную хватку. Дребезжащий звук и качнувшийся в белом фарфоре зеленоватый напиток странным диссонансом разрушили эту розовую идиллию. Она выпрямилась, не в силах выдавить извинение и только виновато улыбнулась. Наталья тоже улыбнулась ей, и это было самым большим кошмаром.

Потому что улыбка была ободряющей, неподдельной. Стервы так не улыбаются… Стервы и охотницы за кошельками никогда не улыбаются прислуге, а Аня, какой бы глубоко личной помощницей она ни была, оставалась всё равно прислугой для этой высокомерной касты богачей.

Филатов не улыбнулся и ничего не сказал. Он только сейчас увидел, какие глубокие тени залегли под глазами его помощницы. Как она похудела, серый костюм болтался мешком. Как плохо скрываемая усталость серой мутью плещется в её взгляде. Сердце его ухнуло в глубокую ледяную пропасть. Ведь это он, он довёл её до такого состояния! Он!

Ты и хотел — ухмыльнулась чешуйчатая тварь, привычно объявившись у него внутри. Ты ж хотел, чтобы у неё на Ромочку сил не оставалось! Что хотел — то и получай, мститель недоделанный. Кишка у тебя тонка мстить. Скажи уже что-нибудь, а то оконфузишься.

— Анна Егоровна… — наконец, вытолкнул он севшим горлом и встал. Несколько долгих секунд он потрясённо разглядывал её. — У вас… у вас всё хорошо?.. Ничего не случилось?..

Нет, этот мерзавец ещё спрашивает! Наверное, если бы не пристальный женский взгляд, шпарившийся как кипяток, горячим любопытством, у неё бы хватило гнева и дури всё ему высказать и хлопнуть дверью раз и навсегда. Может, даже шваркнуть чем-нибудь об стену для вящего эффекта. Но воспитание и выдержка не позволяли выкрутасничать в присутствии постороннего человека. И она сказала сухо:

— У меня всё в порядке, Михаил Иванович, спасибо. Ваш чай. Я могу идти?

— Да, — тихо ответил Михаил. — Да, конечно.

Она аккуратно прикрыла за собой дверь.

— Нет, девки, — Аня вздохнула и потёрла опухшие красные глаза. — Хватит. Я наревелась на всю оставшуюся жизнь.

Они втроём сидели на узкой Иркиной кровати в её вагончике. Хотя, находясь внутри, ни за что нельзя было сказать, что это вагончик. Внутри было потрясающе уютно, может, оттого, что многие вещи были собственноручно изготовлены самой Ириной, может, благодаря её родителям и старшему брату, которые всегда старались помочь ей обустроиться, хотя не совсем понимали Иркины устремления.

Аня давила тоскливые вздохи, когда Ирка говорила «мама привезла то-то» или «Русик с утра заехал и дров нарубил целую кучу» или «папка сказал не покупать, он сам на работе смастерит». В результате всё в домике-вагончике дышало уютом, красотой и покоем. Аня всегда ночевала у Ирины в спальнике на полу, и спалось ей всегда прекрасно.

Ей даже казалось порой, что она закончит свой дом, а спать всё равно будет приходить к Ирке на пол. Ирка смеялась и не возражала.

Девчонки с обеих сторон обнимали её, прижавшись щеками к её плечам. Молча и потрясённо они выслушали историю про Наталью Кудряшову.

— Самое главное — она подходит ему, понимаете… Она нормальная тётка, но она из его круга. Это редкость феноменальная, но так оно и есть, я почувствовала… если б обычная финтифлюшка-свистушка, тогда да, я поверила бы, что он просто злится на меня и по-дурацки мстит, но эта…

Аня снова вздохнула и закрыла глаза. Сухие веки палило от постоянного плача. Внутри всё спеклось от гнева, боли и обиды. Господи, во что она превратилась…

— Анька, — наконец, мрачно сказала Нина. — Ты разваливаешься на глазах. Так не пойдёт. — Она встала и размяла затёкшую спину. — Ирка, чаю. Твоего суперского земляничного. Мёду не забудь. Чего-нибудь съесть тоже не помешает.

Нинка всегда была человеком действия. Она умела поднять войска в поход одной сменой интонации и изгибом чёрной брови. Ирка молча поднялась и начала хлопотать возле печки. Она, наоборот, любила подчиняться чётким и ясным указаниям.

Аня не любила ни то, ни другое, хотя при необходимости то и другое могла. Они были идеальными подружками. Нинка называла их «команда Три Косы». Чёрная блестящая коса у Нинки, золотистая у Ани и тёмно-русая у Ирки.

— У меня есть вы… — промямлила Аня растроганно, снова начиная хлюпать и расползаться. — Нафиг мне Филатов… нафиг вообще нужны мужики…

Нинка снова плюхнулась рядом с ней и откинулась на локти.

— Мы тебе не поможем поместье создать и детей родить, — заметила она философски. — В остальном я с тобой вполне согласна. Но поскольку эта простая истина нам не поможет, давай-ка займёмся тобой.

Аня подняла на Нинку замученный взгляд. Потом быстро опустила глаза, нашарила толстую Иркину шаль у себя за спиной и закуталась в неё с головой. Если Нинка собиралась всерьёз заняться ею, лучше было спрятаться. И лучше было её слушаться. Ира сунула ей в руки огромную кружку чаю.

— Я добавила настойку валерьяны и пустырника, — подмигнула Ира Нине. Нина кивнула одобрительно.

— Пей, — приказала она. — Пей и слушай меня внимательно.

— О, Господи… — Аня принюхалась к горячему пару. Пригубила со всхлипом крепкий сладкий напиток. Колючий ком в горле поддался напору, медленно, нехотя рассосался. — Ну, давай, начинай разносить меня по кочкам… Я согласна. Я на всё согласна, лишь бы помогло.

В городе хозяйничал февраль, стылый, промозглый; тяжёлый морской ветер нападал на прохожих, словно из засады, пронизывая до костей ледяным дыханием, заставляя прятать лица в воротники и шарфы. Гулко хлопали обледенелые провода, вязкая снежная слякоть противно разъезжалась под ногами и колёсами, красное сонное солнце почти не показывалось из серой пуховой перины облаков.

Какой мерзкий месяц, думал Михаил Филатов, стоя на смотровой площадке компании, ёжась в кашемировом пальто и завидуя тем простым людям, которые могли позволить себе роскошь носить дешёвые, но такие лёгкие и тёплые китайские пуховики. Ноги тоже подмерзали в дорогой итальянской коже. Но он никак не мог заставить себя собраться в кучу и войти в тёплое нутро здания.

Искоса Филатов бросил взгляд на чудовище в стиле «хай-тек» — свой «Транс-Инвест». Моя империя, вспомнил он тот давний разговор. Вздохнул, переступил и отвернулся. На мрачное ледяное море смотреть было приятнее. Моя империя не принесла мне счастья. Только полную несвободу. Теперь стала ещё и обузой…

Всё шло прекрасно, компания развивалась, впереди — полномасштабная зарубежная деятельность. Ещё раунд согласований в Шанхае, уже чисто формальных — и можно открывать представительство. Нужно уже искать и готовить людей… Ещё год назад он был почти счастлив, ещё полгода назад он и мечтать не мог о таких перспективах.

Но за эти полгода всё переменилось настолько, что он перестал узнавать себя. Даже в зеркале по утрам Филатов недоверчиво разглядывал какого-то чужого человека, лишь смутно напоминающего его самого. Он поддёрнул шарф и опёрся на перила. Несколько раз зажмурился и открыл глаза.

Всё было по-прежнему, свинцовые волны лениво подгрызали закраины льда у берега. По серой воде мимо заякоренных кораблей неспешно ползла ржавенькая баржа.

Анна Егоровна была права тогда — он один. Его одиночество, ранее нисколько не мешавшее ему, теперь стало сокрушительным. Он был один… Она не была — а он был. Вокруг неё всегда словно вились люди, а он жил, как за стеклянной пуленепробиваемой стеной.

Она умудрилась почти моментально подружиться с Натальей — эффект прямо противоположный тому, которого он добивался. Недавно он вошёл в приёмную, а они даже не заметили — стояли у окна, попивали кофеёк и трещали весело, как закадычные подружки. Сражённый наповал, даже не сразу сообразил, что глупо таращится на них, пока Наталья не окликнула его.

Как так у неё получалось? Ведь сначала она страдала, он мог бы поклясться в этом. Когда он увидел с трудом скрываемые боль и отчаяние в её глазах, движениях, голосе, он готов был поверить, что никакого Ромочки не существует. Он готов был упасть перед ней на колени, позабыв о Наталье, позабыв обо всём…

Ах, да, ещё Наталья… Хорошая женщина, пришлось ему признать с удивлением. Тоже не вписывалась в его привычную классификацию стерв и пустышек. Напасть прямо какая-то с этими женщинами.

В рестораны все самые презентабельные он её сводил. В театры — тоже, на всё, что шло. Пара выставок каких-то… Ещё открытие её очередного салона на Русском острове. Цветы, конфеты, поцелуи в щёку у подъезда её элитного дома.

Её недоумение росло, а он ничего не мог с собой поделать. Когда он наклонялся, чтобы чмокнуть её в щёку на прощанье, в нос вползал запах её сладковатых духов, и он с трудом сдерживал порыв отшатнуться. Каждый раз, постыдно удирая, он знал, что добром это не кончится…

Она ждала продолжения, а его с души воротило при одной мысли об этом продолжении. И ведь она красива, умна, богата. Она даже маме и сестре понравилась бы, как ему казалось. Она могла бы стать идеальной женой!.. Они прекрасно общались, во многом совпадали их вкусы… им было даже не о чем спорить.

Спорить! — мысленно усмехнулся Михаил, снова зажмурился и помотал головой. Ну как можно быть таким клиническим идиотом! Ему не нужна нормальная спокойная жена из его круга, ему подавай его твердолобую секретаршу с дурацкими рассуждениями, бритвенно-острым языком и гектаром земли в окрестностях какой-то деревни!

Вот болван, прости Господи…

Разбойничий порыв ветра окончательно заледенил ему нос и уши. Филатов кинул последний взгляд на море и небо, застывшие в февральском студёном немирье и побрёл в «Транс-Инвест».