Глава 14.2

23 февраля руководство компании отмечало в своём ресторане у Петра Афанасьева.

Филатов втайне надеялся и ждал, что Анна вылезет, как в Гонконге, из своей серой скорлупы и снова будет блистать гордо и неповторимо. Впрочем, не он один. Все сотрудники и их жёны, которые летали с ним на саммит, исподтишка разглядывали её, когда они вместе вошли в ресторан.

И все, включая его самого, были разочарованы.

Она осталась серенькой и незаметной. После того случая в машине она вообще отстранилась от него совершенно, стала холодной и далёкой, как Полярная звезда. Вежливо улыбалась, здороваясь и прощаясь. И всё. Он тосковал по её острому языку, заразительному смеху и открытой непосредственности.

Ничего этого больше не было, и он чувствовал себя больным, одиноким и никому не нужным, как шелудивый булгаковский пёс из «Собачьего сердца». Он робко старался снова навести мосты, растопить лёд, но вновь и вновь натыкался на вежливую молчаливую стену. Он смутно осознавал в холодном бессильном бешенстве, что тикают где-то в их душах часы, отсчитывая время до конца… полного конца их отношений. Спасти их, может быть, могла только исповедь. Его чистосердечная исповедь.

Но страх потерять всё, как когда-то, замораживал горло и стискивал грудь. А часы тикали всё громче и неотвратимей…

Так закончилась зима.

Первого марта Филатов с самого утра приехал в контору и заставил себя сесть за анализ предварительного пакета документов по шанхайскому представительству. Он сидел над бумагами и пытался заставить себя думать… думать не о своей непутёвой жизни, не о том какими правдами и неправдами снова включить в неё Анну Егоровну, а о бизнесе.

Но и в бизнесе, в делах он настолько к ней привык, что разбирать бумаги без неё не хотелось. С ней — быстрее, эффективнее, точнее. Он мог вообще скинуть эти документы на неё и не сомневаться, что всё будет сделано как надо. И, стоя у панорамного окна, он признался сам себе, что всем существом напряжённо ждёт, когда в приёмной откроется дверь и послышатся шаги, приглушённые толстым ковром, тихонько загудит включаемая техника, и разнесётся по помещению горьковатый, вкусный аромат свежезаваренного кофе.

Дверь открылась. Вот и шаги, приглушённые ковром.

Сердце ускорило ритм, и он автоматически рассердился. Почему он такой клинический идиот? Почему он ничего не может с собой поделать? Он прислушался. Компьютер молчал. Вообще было тихо. Сердце заколотилось ещё сильнее… он почувствовал что-то странное, какое-то неосязаемое изменение в пространстве и резко обернулся.

Анна Егоровна стояла в дверях кабинета.

В дверях кабинета стояла весна.

Светлое шерстяное платье цвета топлёного молока, перехваченное белым кожаным ремнём, белые же вязаные крючком бусы-шарики, роскошные волосы, свободно ниспадающие на плечи и независимо сверкающие глаза. Всё это обрушилось на Михаила Ивановича Филатова, как цунами на беззащитные рыбацкие хижины.

Ему пришлось опереться спиной об окно, потому что колени предательски задрожали. Кажется, ему пришёл конец. Окончательный и бесповоротный.

Он вдруг со всей ясностью осознал, что она жалела его, несчастного, одеваясь, как серая мышь, пряча за стёклами серебристую глубину глаз. Она прекрасно осознавала свою женскую силу, и не торопилась пускать её в ход, даже когда он пускался во все тяжкие, чтобы вывести её из равновесия. Теперь всё, баста, карапузики… Отвоевался витязь.

— Ну и как я теперь буду работать, Анна Егоровна, — сделал он жалкую попытку пошутить, — если я весь день на вас только и буду таращиться?

Она даже не улыбнулась.

— Во-первых, здравствуйте, Михаил Иванович. Во-вторых, — решительно и спокойно она подошла к его столу и положила сверху на стопку бумаг какой-то лист, — прошу принять моё заявление об уходе. С сегодняшнего дня. В-третьих, если вы мне доверяете как специалисту, я оставлю вам визитную карточку человека, который вполне может заменить меня на этом месте. Правда, это мужчина, — тут она всё-таки улыбнулась самыми краешками губ, — но он отличный делопроизводитель. У Алексея Дудкина безупречная репутация, прекрасные мозги и большой опыт работы. Могу за него поручиться. Это всё. Благодарю вас за … за прекрасную и интересную возможность поработать с вами. Это было здорово. Всего вам наилучшего, — она помолчала немного, словно собираясь с силами. — Будьте счастливы.

Ни на секунду не опустила она холодных глаз, произнося эту явно заранее отрепетированную речь. Потом повернулась и быстро пошла к выходу.

Но он опередил её на доли секунды, захлопнул дверь перед самым её носом и привалился спиной для верности. Целую вечность, казалось, они сверлили друг друга глазами. Потом Филатов спросил нарочито спокойно:

— Анжела, что случилось? Что это за… акция протеста?

Она слегка побледнела и вымученно улыбнулась.

— При чём тут протест, Михаил Иванович. Я приняла решение уйти. Вот и всё.

— А за две недели уведомить, как в контракте прописано — это, очевидно, не для вас, так что ли? — тихо, но угрожающе спросил Филатов.

— Не для меня, видимо, — она опустила глаза, чувствуя укол совести. — Но я нашла замену. Вы даже не заметите разницы.

— Не замечу разницы между вами и мужчиной? — язвительно поинтересовался Филатов. Его начинала душить ярость. Что за финт опять выделывает эта чёртова женщина! Где-то в глубине груди предостерегающе зашевелился старый знакомец дракон.

— Я, кажется, не в качестве женщины у вас работала, — ледяным тоном ответила она. — Вам вообще женщина-секретарь противопоказана, если хотите моё мнение.

— Я и сам уже такого мнения, — окончательно рассвирепел Филатов. — Так вот, Анжелика Егоровна, маркиза ангелов. Я не выпущу вас отсюда, пока вы не объяснитесь. В конце концов, как обманутый работодатель, имею право!

Он сложил на груди руки и демонстративно выпрямился, подперев спиной дверь.

Он не сдаст позиций, со всей беспомощностью осознала Аня, лихорадочно соображая, как выпутываться теперь. Надо было плюнуть на гордость и выбежать из кабинета. А там, в приёмной, ещё сумка и вещи…

Вообще не надо было раздеваться и на вежливость тоже наплевать. Нет, она бы так не смогла. Воспитание, будь оно неладно… Что же делать?.. О, что же делать?..

Он наслаждался паникой в её глазах так откровенно, что она тоже разозлилась. Опять он загнал её в угол! Ну и Бог с тобой, решила она, сам виноват, и будь, что будет!.. Она закрыла глаза, собираясь с духом. Медленно выдохнула. Открыла глаза вновь, и в них он увидел решимость и прозрачную чистоту.

— Я тебя люблю, Михаил, — сказала она твёрдо. И тотчас стало пусто и легко внутри, даже невесомо… — А мы ещё в первую нашу встречу обо всём договорились. Так что, выходит, я нарушила наш уговор. Сначала я думала — лёгкая влюблённость, пройдёт. Потом поняла — это всерьёз, надо уходить. Долго не могла решиться. Долго терпела твои… и свои выкрутасы. Но вот пришла весна. Для меня каждая весна — начало нового, — она вздохнула и посмотрела на рукава своего платья, потом беспомощно опустила руки. — А со старым, отжившим, зимним я стараюсь распрощаться. Я больше не могу лгать и притворяться и перед тобой, и особенно перед собой. Так что отпусти меня, Михаил, и давай пожелаем друг другу счастья. Я не… — она осеклась, подняв глаза, и невольно протянула к нему руку.

Он был белый, белый, как полотно. Побелели даже губы.

— Ты… ты же любишь Ромочку, — наконец выговорил он с трудом. Вся властность и гордая стать сползли с него, как плохо наложенный грим. Он отлепился от двери, запустив пальцы в воротничок, прошёл к своему креслу и тяжело рухнул в него. Аня метнулась к окну и приоткрыла его. Морозный воздух белыми клубами ворвался внутрь. Филатов смотрел на неё беспомощно и умоляюще. — Я видел, как вы целовались… здесь, на стоянке.