Глава 15.3

— Характер нордический… — буркнула она недовольно, — и королева явно не в духе. Ну, извини. Нелегко тебе пришлось, я знаю. Зато ты не абы куда попала, а в Родовое поместье. Будешь тут царствовать во всей красе. А я буду кормить и ухаживать. Первое время, — добавила Аня, потому что ей показалось, что роза надулась от важности, словно ещё больше растопырила шипы. — Потому что здесь, в поместье, все должны стать сильными и самостоятельными растениями. Не требовать особого ухода. Так что поправишься, окрепнешь — и расти себе, Александра, радуй хозяйку роскошными цветами.

Сорт назывался «Александр Маккензи», но у Ани язык не поворачивался называть розу Александром. А вот имя Александра вполне соответствовало гордому и холодному характеру дорогой колючки.

Она стала чувствовать растения в эту весну как никогда чётко. Может, оттого, что переехала, наконец, и виделась теперь с ними каждый день. А может, немалую роль сыграло разбитое, кое-как залатанное сердце, получившее сполна за подкинутую давеча монетку.

Аня вздохнула горько, откинулась на руки, запрокинув голову в пасмурное, дышащее влагой небо. Посадки, возня с растениями облегчали душу, как ничто другое. Казалось, сама земля — влажная, пахнущая молодой травой, всасывала её боль и тоску и растворяла без остатка в чёрном, все приемлющем добром теле.

Впрочем, сейчас уже намного легче…

Когда по местным новостям передали, что Михаил Филатов находится в больнице в тяжёлом состоянии, она медленно сползла по стене. Потом легла на пол и пролежала так несколько часов. Потом встала и начала собираться в больницу и только у выхода осознала, что даже не знает, в какую именно больницу собирается. А затем медленно, нехотя, пропустила в онемевшее сознание очевидную мысль, — никто и никогда не пустит её к Филатову, где бы он ни находился.

Она прошла в комнату, легла на кровать ничком и лежала так до самого вечера, когда в квартиру вломились Нинка с Иркой и занялись ремонтно-спасательными работами.

Но обошлось. Состояние Михаила Филатова стабилизировалось, а Аня стала собирать вещи. Через четыре дня она сдала опустевшую квартиру молодой семье с двухлетней дочкой. Снизила оплату до предела, и их радостные благодарные глаза немного согрели её исстрадавшуюся душу.

А теперь, спустя почти два месяца, она снова могла смеяться, радоваться небу и солнцу, дождю и ветерку, своим девчонкам и соседям-поселенцам, и даже успела провести небольшой праздничек в кругу своих — День Первого Цветка. Почти уже не плакала по ночам.

Потихоньку, вместе с Сашкой Пересветовым, пристраивала к домику летнюю веранду. Посеяла в горшочки и плошки семена ароматных трав и цветов для будущих новых духов. Ездила вместе с остальными поселянами в тайгу за саженцами кедра и прочими дикоросами, пела вместе со всеми у костра.

И никто, кроме Ирки и, может быть, Олеськи, не догадывался, как медленно и мучительно срастаются в её душе раны, постоянно терзаемые чувством вины.

Не надо было так, всё думала она, страдая, не надо было так…

Так резко? Так решительно? Так — как? — сердито вмешивался её ум. Кто мог предвидеть? И как он с тобой всё это время обходился — забыла? Его-то при этом совесть не мучила!

Мучила — тихо отвечало сердце. Просто он бесился от ревности… он не умеет доверять, особенно женщинам. Он не мог просто взять и спросить. Но ему было ужасно плохо. Он мучился и страдал — не меньше, чем ты сейчас. Ты могла бы…

Не могла бы, — рявкал на это ум. Кто бы говорил! Болезное ты наше — а всё туда же — монетки швырять!

Монетку ум никак не мог простить. И Аня его понимала.

А на носу уже май…

— Гостей-то будешь встречать, хозяюшка? — раздался сзади зычный голос, и Аня, вздрогнув, обернулась так резко, что хрустнула шея. Секунды три она непонимающе таращилась на стоящих у калитки людей, а потом вскочила, выдохнув недоверчиво:

— Ромка?..

Связь с Ромкой она потеряла всё в том же злополучном марте. Не до Ромки было… Она знала только, что он после прохождения обучения в Минске остался на западе и весело порхал по городам и весям, очевидно, отрабатывая вовсю полученные хороводные знания. Она даже не знала, вернётся ли он вообще на восток…

Но это действительно был Ромка, и какой! Где мелированные вихры и стильно-драные джинсы, куда подевалась щегольская серьга и разбитная вальяжность? Нынешний Ромка выглядел намного скромнее: синие джинсы без единой дырки, свитер с неброским рисунком и ветровка, пусть и «мексовская», но скромно-благородного серебристого цвета.

Даже стоял он по-другому, не как раньше. Раньше он облокотился бы о столбик калитки с дымящейся в небрежной руке сигаретой и посверкивал мальчишескими глазами из-под упавших на лоб вихров. И женщину обнимал бы совершенно по-другому. Женщину! Одна его рука уверенно покоилась на плечах прехорошенькой девушки, шатенки с тёмными бархатистыми глазами.

— Ромка… — улыбаясь во весь рот, Аня подбежала, распахнула калитку и протянула руки и вдруг осознала, что вся перепачкана землёй и выглядит, наверное, огородным пугалом. Она в замешательстве ойкнула, отступила, но Ромкины крепкие лапы уже стиснули её в дружеских объятиях.

— Ой, Ромка, я же грязная… отпусти, отпусти, говорю! — и рассмеялась радостно. — Ой!

Роман резко расслабил руки, наигранно испугавшись её сердитого окрика, и Аня, едва не упав от неожиданности, схватилась за столбик калитки. И они рассмеялись все вместе.

— Проходите, проходите же, друзья! — она широким жестом пригласила их на свою территорию. — Добро пожаловать в моё Родовое поместье! Познакомь же нас, джентльмен!

— Да ну его, — улыбнулась девушка и протянула Ане руку, хотя была в нарядном бело-зелёном платье и элегантной, стилизованной под жакет длинной чёрной куртке. На руке, облагороженной хорошим маникюром, красовался красивый браслет в тон платью. — Меня зовут Клава. Клавдия Николаева. Я столько уже о тебе слышала, Аня, и очень хотела познакомиться.

— Представляю, что он там наговорил обо мне, — протянула Аня и покосилась на Ромку слегка настороженно. Ромка хитро улыбнулся и подмигнул ей из-за Клавиной головы. — Но пойдёмте же.

— У тебя есть тот божественный напиток, которым вы меня тогда поили? — спросил Ромка, пока они шли к дому. — Я так хотел, чтоб Клавушка попробовала.

— Чай, что ли, ферментированный? — Аня отметила «Клавушку» понимающей улыбкой. — Вам повезло — чуть-чуть осталось с прошлогодних запасов. Ну, заходите — все разговоры за чаем.

… - Ну да, — улыбнулся раскрасневшийся от огромной кружки чая с мёдом Ромка. — Там, в Белоруссии, мы с Клавой и познакомились, — он поднял глаза на свою скромно улыбающуюся спутницу и приложил к щеке её изящные пальцы. — Она тоже проходила обучение на мастера-хороводника. Теперь мы работаем в паре. И, если у меня хватит мозгов убедить её, останемся парой навсегда. В полном смысле этого слова.

— Он, видишь ли, мозгами убеждает, — хихикнула Клава в ладошку. — Поэтому мы пока просто… работаем в паре.

Все трое весело расхохотались. Аня пришла в полный восторг от этой лёгкой, свежей, чудесной девицы. Остроумная, изящная и в то же время чистая и молодая — просто идеальный для Ромки выбор.

— Ну, а планы какие? — спросила она, отсмеявшись. — Надолго к нам?

Ромка прищурился хитро и постучал по скатерти черенком ложечки.

— А планы грандиозные, — сказал он, и, забыв, что сидит на ведре, откинулся на несуществующую спинку. — А-ах! — и успел извернуться с кошачьей грацией и приземлиться на подставленные ладони. А может, рисовался?

Клава испуганно вскочила, но увидев, как лукаво он улыбается ей с пола, сердито топнула ножкой.

— Вставай, ты, клоун, — и она вернулась на своё место, сверкая глазами. — Вечно что-нибудь придумает.

Аня улыбалась, наслаждаясь Ромкиным мальчишеством, весёлым смехом, заглянувшем в её скромное жилище. Она уже и забыла, как это — смеяться и дурачиться просто так, потому что жизнь — радостное, полное приятных сюрпризов приключение. Как хорошо, когда твой дом посещает Любовь! Её никогда не бывает слишком много…

— Ну, так вот, — взобрался Ромка обратно на ведро и залихватски сдул с глаз светло-русую прядь. Всё-таки в чём-то он остался прежним. — О планах. Насколько я в курсе, нашему поселению скоро исполняется десять лет. Так?

— Так, — спокойно ответила Аня, но сердце её дрогнуло: «нашему»? — Десятого мая. Но мы ещё ни разу всерьёз не отмечали, так, по-домашнему… — она вдруг замолчала и подняла на Ромку глаза.

— Вот-вот, — важно кивнул Роман. — Пора уже вылупляться из яйца. Надо устроить мега-праздник. И заодно снять фильм. Рабочее название: «Нам — десять».

Аня какое-то время ошалело моргала, застыв с кружкой в руке, а потом осторожно переспросила:

— Нам? — и пристально посмотрела в Ромкины лукавые глаза. Потом перевела взгляд на Клаву. Клава потупилась и прильнула к Ромке.

— Нам, Анька, — ответил Роман твёрдо и, обняв нежно Клаву, поцеловал её в висок. — Мы тоже будем Родняки. Участочек тут, неподалёку от тебя, приглядели, такой, с холмиком и двумя дубками, знаешь, наверное. — Он улыбнулся залихватски и с ехидцей поинтересовался, — Ну, ты рада, соседка, или погонишь журналюгу поганой метлой?

Аня молча, не стараясь сдержать горячих радостных слёз, встала, потянулась прямо через стол и стиснула их обоих в крепких объятиях.