Глава 16.2

…Он долго думал, ещё лёжа с ноутбуком на больничной кровати и просматривая сайт поселения Родняки, что же ему делать дальше, как снова подступиться к Анжелике Коробовой, как в первый же момент будущей встречи уговорить её уделить ему хотя бы несколько минут. Но что говорить в эти минуты, как повести себя, чтобы опять не получить в лицо «Прощай, Михаил» и просьбу больше не беспокоить, он не знал.

Десятки вариантов перебирал он, бродя ночами по больничной палате и тупо глядя в чёрное небо за окном. Днём читал зелёные книжки, иногда злился, швырял их на пол, не понимая, как психически здоровая и умная женщина могла вообще читать такую белиберду. Перед мысленным взором в такие минуты часто вставало лицо девочки со светлыми косичками, и в её серых глазах читался укор. Михаил покорно вздыхал и снова брался за книжки.

На четвёртой — «Сотворении», он споткнулся. Не смог читать вообще, в груди почему-то всё сдавило, как тисками, в висках глухо колотилась кровь. Заставил себя — не умей он заставлять себя, когда надо — никогда бы не стал, кем он стал… Фраза за фразой, слово за словом, необычный, певучий ритм, высокий, хотя не режущий пафосом стиль и… и необыкновенный, пугающий смысл. Сам не заметив, Михаил настолько увлёкся, что очнулся, только перевернув последнюю страницу. Вернулся в начало, начал перечитывать и вдруг… разрыдался. В душу хлынул поток благоговения и чистой, незапятнанной радости.

Он плакал в подушку, как маленький ребёнок, и почти физически ощущал, как освобождается из-под многолетних наслоений его задавленная, замученная душа. Выплакавшись, он уснул светлым и глубоким сном, каким не спал много лет и проснулся на рассвете благостным и спокойным, впервые, может быть, с детства, улыбнувшись встающему солнышку…

С этого утра он настолько резко пошёл на поправку, что врачи только недоумённо разводили руками.

Остальные книги он прочитал уже легко, с налёту, и, хотя очень часто губы кривились в иронической ухмылке, глаза следили за текстом внимательно и серьёзно. Информация загружалась на отформатированный «Сотворением» диск. А мозг успешного предпринимателя автоматически сопоставлял, анализировал, прикидывал, проигрывал перед мысленным взором варианты. И от разворачивавшихся перспектив захватывало дух.

Потом, уже после прочтения, гуляя неспешно по больничному парку, Михаил пытался представить себе, что бы было с ним без той информации, которой он сейчас владел. И получалось по всем статьям, что Анна Егоровна опять оказалась права: жизнь его можно было назвать только мелкой и пустой. И эта жизнь действительно его уже не устраивала, но, конечно, подсознательно он не признавался себе в том, что заключало прямую угрозу самому его существованию…

Ну что ж, зато теперь он гораздо лучше понимал свою странную помощницу, и объяснимым также стало его подспудное стремление всё время быть рядом с ней. Ведь именно она явилась воплощением новых, неожиданных и ярких перемен, которые могли придать его порядком заезженной жизни настоящий живой смысл. Он думал об этом, а на заднем плане его мыслей Виктор Цой завораживал толпу непроницаемым взором тёмных корейских глаз.

Перемен требуют наши сердца,

Перемен требуют наши глаза.

В нашем смехе и в наших слезах и в пульсации вен –

Перемен, мы ждём перемен.

И, хотя эго ещё сопротивлялось, отчаянно шипя и плюясь, Михаил понимал, что он никогда больше не будет прежним. И неуклонно росло его уважение и восхищение женщиной, сумевшей не только перестроить свою жизнь согласно принципам, изложенным в книгах, но при этом ещё и вытащить его из жёсткого каркаса привычных, циничных и довольно убогих, надо признать, стереотипов.

Она была… — она была сильной. Михаил примерил к ней это слово, и остался недоволен. Сильной, безусловно, но ещё… Он стоял у пруда, крошил хлеб уткам, которые вольготно жили на больничных харчах, и один красивый селезень вдруг горделиво приподнялся в воде и захлопал изящными крыльями с изумрудными полосками. И слово обозначилось само.

Она была крылатой. Ему припомнилось, как тогда, на вилле, она стояла, смотрела в океан, и ему казалось — вот-вот улетит.

Крылатая женщина.

Царевна-Лебедь.

Получается, романтичный мальчик всё-таки не зря верил в сказки…

Он вынырнул из воспоминаний, вздрогнув, потому что легко и красиво, слегка подобрав подол синей, расшитой белыми цветами юбки, та самая Царевна взбежала на сцену к микрофону и слегка постучала по нему ногтем, проверяя звук. К амфитеатру стали подтягиваться люди. Очевидно, перерыв закончился.

Филатов застыл, словно его по уши залили цементом, и только глухо колотилось о грудную клетку сердце. Он забыл, оказывается, совсем забыл, какая она…

— Сашка! — крикнула Анна куда-то вниз. — Давай быстрее, а? Где ты лазишь? Через десять минут начинаем!

Синяя с ромашками тесьма перехватывала её чудесные распущенные волосы, волнами падавшие на кружево белоснежной блузки. Кажется, она подстриглась…

И тут на сцену вскарабкался… вскарабкался мужчина, каким Михаил Филатов ещё недавно представлял идеального спутника жизни для Анны Егоровны. Высокий, широкоплечий, цвет глаз, правда, разглядеть невозможно, но холёная окладистая бородка, длинные волосы, белая вышитая рубаха-косоворотка и широкие льняные штаны… он словно сошёл со страниц «Родовой книги». Не хватало только рукоятей мечей, торчащих из-за плеч.

Зато в его руках было по гитаре. Одну он протянул Анне с мягкой спокойной улыбкой. Михаил смотрел. Казалось, вся жизнь его теперь сосредоточилась в глазах, и он даже не моргал. Анна взяла гитару и привычным, отработанным жестом закинула за спину ремень. Что-то бросила мужчине, и они согласованно взяли аккорд, сонастраиваясь.

Ряды скамей уже заполнялись весёлыми, оживлённо болтающими, смеющимися людьми. К Ане и мужчине на сцену постоянно подскакивали какие-то дети, она наклонялась и что-то весело говорила им, иногда поправляла что-то в одежде; одного кудрявого пацанёнка шутливо дёрнула за ухо, а тот, нарочито кривясь, будто от боли, проскакал вокруг неё на одной ноге, дёрнул мужчину за рубаху и скатился со сцены, визжа от хохота, потому что тот попытался ухватить его за шиворот, но промахнулся.

— Ну, Гришка, погоди, — басом рыкнул мужчина, но в голосе не было настоящей угрозы. — Придёшь ко мне флейту клянчить, тогда и посчитаемся.

— Не приду, дядь Саш! — звонко крикнул Гришка уже снизу. — Мне мама свою купила!

Дядя Саша одобрительно покивал и поцокал языком.

— А учить тебя, товарищ Григорий, кто будет? Мама с папой не умеют, я точно знаю, всё равно ведь ко мне придёшь.

— Я к тёте Ане пойду учиться, — гордо заявил мальчик. — Она лучше умеет.

Аня звонко расхохоталась:

— Да кто тебе сказал? Я вообще на флейте не умею играть! Так что, Гришенька, лучше тебе с дядей Сашей дружить! Ладно, беги, ваш номер не скоро ещё, а нам пора концерт начинать.