Глава 16.3

Михаил смотрел… До него только сейчас стало доходить, насколько она счастлива здесь. Вот к ней подошёл ещё какой-то мужчина, видимо, тоже из своих, с бумажкой в руке, и они отошли в угол сцены, что-то обсуждая, и её рука чертила по бумаге, а мужчина согласно кивал.

Потом Саша оглянулся на них и сердито постучал по запястью, будто по часам, и Анна торопливо выпроводила мужчину со сцены, улыбнулась Саше слегка виновато и снова закинула на плечо ремень гитары. Они оба синхронно повернулись к уже заполнившимся рядам. В центральном ряду стоял штатив, к нему быстрым шагом шёл оператор с камерой на плече, и что-то в его походке показалось Филатову знакомым. Он вгляделся и опешил.

Это был Роман Пронькин, бывшая акула пера Владивостока собственной персоной, только с нормальными волосами, перехвачеными тесьмой, в расшитой славянской рубахе и синих шароварах. Михаил несколько раз зажмурился, но славянский Ромка с японской камерой никуда не делся, а продолжал устанавливать оборудование. Он махнул кому-то рукой, обернувшись, и уступил место оператора щуплому парню в потёртой кепке, а сам неторопливо и даже слегка вальяжно поднялся на сцену. Аня радостно улыбнулась ему, а он отвесил ей шутовской поклон.

«Дядя Саша» нахмурился, и это не ускользнуло от всевидящего Филатова. Он нахмурился не просто недовольно, а вполне даже ревниво. Ого, медленно подумал Михаил, ощущая, как заметно тяжелее стало дышать, и как больно впивается в спину какая-то неровность на стволе дерева. Ого-го!.. Куда же я-то полез со свиным рылом в калашный ряд? Почему я вообще решил, что эта женщина непременно будет страдать и ждать… меня? Меня?.. А что я могу предложить ей?..

Эта странная, какая-то иррациональная мысль словно пронзила всё его существо; и дальше он, словно в глубоком трансе, наблюдал за начавшимся концертом, не отрывая глаз от ведущей — самой прекрасной женщиной на свете… Он слушал, как она поёт, говорит, смеётся, заводит зрителей; и медленно разверзалась, растягивалась в его сознании пропасть между ним и ей.

Почему? — растерянно подумал он. Что происходит? Почему я теряю её?

Не потому, что чужой здесь. Чужой, это так, но он смог бы адаптироваться и нашёл бы способ стать своим. Задача вполне в его духе. Даже интересно. В конце концов, он тоже когда-то был походником, автостопщиком, и, познакомься он тогда с образами Анастасии, они, безусловно, увлекли бы его совершенно.

Даже не потому, что слишком, ненормально богат. Эта задачка ещё и попроще: он знал, как работают и обращаются деньги, и сумел бы очень быстро поставить данное конкретное поселение на широкую ногу, и ещё в клинике предвкушал, как он изложит Анне Егоровне свои варианты развития не только Родняков, но любых других поселений Приморья и создание новых. Уж эти идеи захватили бы её совершенно точно.

Ревность? Опять банальная, пошлая ревность? Все эти обаятельные Ромки — красавцы Сашки?

Нет. После инфаркта все эти мелкие, злые, эгоистичные побуждения и чувства разом отвалились от него, словно насосавшиеся пиявки, и провалились в тартарары вместе с чёртовым драконом. Он отчётливо видел, что красавец-Сашка отчаянно влюблён в Анну, и вполне по-дружески его понимал. И Ромка…

Нет, Ромка теперь с какой-то очень красивой девицей, и, как объявили ведущие, они к тому же мастера-хороводники, и вся программа праздника выворачивает на них после детского номера и заключительной песни. С певцами еще будет вечер у костра для всех желающих и остающихся на три дня хороводно-игровых развлечений.

Нет, угрюмо подумал Михаил, глядя на счастливую улыбку и смеющиеся глаза женщины на сцене. Вот в чём дело. Она счастлива здесь. По-настоящему счастлива, без дураков. Она полностью в своей стихии, как дельфин, кувыркающийся в ласковых волнах тёплого моря.

Видимо где-то на самых задворках души он очень хотел увидеть хотя бы тень грусти и тоски на её лице. По его поводу, конечно. Он-то наивно представлял, как подойдёт к ней потом, после концерта, этак небрежно улыбаясь, а она, всё ещё не веря в своё счастье, медленно протянет руку…

Он мотнул головой, стряхивая наваждение и краснея от стыда. Вот и в этот раз она проучила его, самонадеянного дурачка, сама не подозревая об этом. Он, со всеми своими деньгами и амбициями, жёстким холодным норовом и дикой гордыней, не мог дать ей ничего, кроме проблем и страданий.

Ведь всё это время, пока она работала с ним бок о бок, он мучил и ломал её. Она оставалась честной, прямой, искренней, хотя порой ей тоже приходилось переступать через свою гордость. А он в упорной злобе продолжал искать в ней изъян, подвох, злой умысел; он готов был возненавидеть её, и ему это почти удалось. Правда, какой ценой…

Он потёр уставшие от перенапряжения глаза, глубоко вздохнул и понял, что дрожит. Трясётся, как осиновый лист на зябком осеннем ветру. Его трясло от злости на самого себя. Горечь открытой в себе правды разъедала горло…

Он не имел никакого права снова ломать её жизнь. Он больше не вынесет, если из-за него эти искристые серые глаза снова наполнятся слезами. А ведь это случится совершенно точно. Хватит врать самому себе… Он — всего лишь не очень молодой мужчина с изношенным сердцем и мерзким характером. Он любит её, любит больше жизни и себя самого, а значит…

Он медленно отлепился от ствола, тело сейчас же отозвалось деревянной, затёкшей болью. Дрожащими руками немного размял неподатливые мышцы. Осторожно попятился в тень лесочка, но в амфитеатре царило такое оживление, что он мог бы и не прятаться — никто бы его сроду не заметил, хоть по лавкам иди.

Михаил вышел на пустой перекрёсток будущих улочек, пока ещё представлявших собой просто утоптанные дорожки, и повертел головой, пытаясь вспомнить, в какой стороне выход. Медленно побрёл в выбранном направлении, изо всех оставшихся сил пытаясь справиться с нахлынувшей болью и отчаянием. Ему хотелось плакать, кричать, но он понимал, что должен уйти.

Он будет помогать ей издали, незаметно, так, чтобы она ни о чём таком не догадалась. Он сделает всё, что сможет, чтобы Приморье ошарашило своими садами и поместьями всю Россию, а то и мир. Он защитит и поддержит её, как умеет, и пусть она думает, что всего добилась и достигла сама — ведь так оно, по сути, и есть.

Он любит её, значит, ему надо сделать её мир счастливее и лучше. И при этом остаться в тени. Только если она сама захочет… Но он должен понимать, что этого может не случится никогда, по крайней мере, в этой жизни. Но по-другому никак…

Михаил запахнул полы толстовки, и почувствовал себя немного лучше. Шаги стали твёрже, сгорбленная спина выпрямилась. Он посмотрел в небо. Ему показалось на секунду, что облако над головой похоже на улыбающееся женское лицо, моргнул в удивлении, и впечатление рассеялось. Но ему определённо стало легче. Уже уверенно и спокойно он пошёл дальше.

Он бы очень удивился, если бы ему сейчас сказали, что он открыл формулу абсолютной Чистой Любви.