Часть 13

Как ни странно, парнишка не обманул. Сестры действительно трудились так, что и взрослые бы позавидовали. Вместе со мной они отмыли полы в кабинете Каллемана, протерли от вековой пыли окна и люстры, а потом взялись за столовую. И пока я штопала найденную в одном из сундуков гардеробной скатерть — белую, с тонко вывязанным по краям кружевом, — мои работницы, как верткие муравьи, облепили комнату и со сноровкой опытных служанок принялись приводить ее в порядок.

Вскоре благодаря их усилиям старинные ореховые горки засияли отмытыми стеклами, выбитые от пыли бархатные гардины вернули свой первоначальный темно-красный цвет, а высокие узкие окна приобрели необходимую прозрачность.

— Что еще сделать, миледи? — остановившись передо мной, спросила старшая из сестер Верцхен, Ида.

За время, проведенное с этой троицей, я успела выяснить, что все они — единоутробные сестры, а Ларс — обладатель грибообразной шляпы — приходится им братом. Как я поняла, отцы у девочек были разными, впрочем, это неудивительно. В Дартштейне простолюдины редко создавали крепкие семьи. Чаще всего женщины приживали детей от разных мужчин и вынуждены были тащить на себе и дом, и хозяйство, и ораву ребятишек, пока те не подрастали и не отправлялись на заработки. Помню, Милли рассказывала, что ее сестра переехала в Бреголь в ранней молодости, польстилась на посулы заезжего дарта, а тот обрюхатил ее и бросил. «Так ведь ничему Марию жизнь и не научила, — вздыхала Милли. — Еще пятерых от разных мужчин родила, а ни один на ней не женился. Вот и тянет теперь весь обоз. А все почему? У дартов налогов — что грязи, за каждый чих плати! А уж за брачное свидетельство префектуры такие деньжищи требуют, что простой люд давно туда дорогу забыл, так обходятся. Эх, послушалась бы Мария отца, вышла бы замуж за сына кузнеца, глядишь, и жила бы в почете и уважении, а так — срамота одна».

Я отвлеклась от воспоминаний и посмотрела на взъерошенную девчушку.

— Мы все сделали, как вы сказали, миледи, — настороженно глядя на меня, доложила та. — Все отчистили: и полы, и двери, и окна. А Кайла с Метте сейчас коридор заканчивают.

Я отложила шитье и внимательно оглядела преобразившуюся комнату. Отмытые от многолетней грязи полы сверкали, дверная ручка была начищена до блеска, оконные стекла сияли в свете заходящего солнца яркими красными бликами, и им вторили хрустальные подвески на старинной позолоченной люстре. Удивительно, как много удалось сделать! Я рассчитывала, что мы едва с одной комнатой управимся, а тут — и кабинет, и столовая, и даже коридор. Не иначе, сам Бронен нам помог.

Я бросила взгляд на часы. Почти шесть вечера. Интересно, Каллеман сегодня появится? Вчера он ничего не ответил на мой вопрос, но мне почему-то казалось, что вряд ли маг надолго оставит меня одну.

— Что ж, вы молодцы, хорошо поработали, — улыбнулась Иде.

Та серьезно поджала губы, отчего высокие скулы стали еще острее, и чинно, совсем по-взрослому кивнула.

— Спасибо, миледи.

Рыжие косички дрогнули в поклоне. В больших голубых глазах затаилась надежда.

— У вас дома еще братья-сестры есть? — спросила я девочку.

— Да, миледи. Малыш Улф. Он с матушкой.

Ида как-то неловко дернула головой и потупилась.

— И сколько ему?

— Год, миледи.

Дверь открылась, впуская раскрасневшихся Метте и Кайлу, и Ида бросила на сестер быстрый взгляд.

— Мы все сделали, миледи, — зыркнула на меня младшая. Из всех троих она была самой бойкой, и пока мы с ней утром отмывали кабинет, я то и дело ловила на себе любопытные взгляды. А стоило встретиться глазами, как широкий, подвижный рот девчушки растягивался в улыбку, обнажая красивые белые зубы.

— Вижу. Вы молодцы, хорошо поработали. Вот, держите, — я достала из кармана заранее приготовленные четыре рена и протянула их старшей, Иде.

— Благодарствуйте, миледи, — девочка сжала монеты в кулаке и посмотрела на меня с такой признательностью, что мне неловко стало.

— Торбен! — позвала дворецкого, торопясь избавиться от засевшего внутри чувства.

Из коридора донесся грохот. Через минуту он стих, затем послышалось знакомое «чух-шварк», а спустя еще пару минут вместо лукара появилась Марта.

— А Торбен где? — спросила я ее.

Служанка как-то неловко замялась и протянула мне узелок.

— Вот, миледи, как вы просили, — торопливо сказала она. — Тут хлеб, баночка меда и бутыль молока.

Черные глаза-камешки часто-часто заморгали.

— А Торбен где? — снова повторила я.

— Я за него, миледи, — поспешно ответила Марта, тяжело переступив ногами в грубых ботинках.

Похоже, с дворецким что-то случилось.

Я посмотрела на служанку, перевела глаза на девочек и наткнулась на три абсолютно одинаковых, выжидающих, тревожных взгляда.

— Миледи, а завтра приходить? У вас комнат много, мы все отмоем, — сказала младшая из сестер, Кайла, и две другие замерли в ожидании ответа.

Мне даже показалось, что они забыли, как дышать.

— Приходите. Только пораньше. Работы тут много, не на один день.

— Миледи, а можно мы и Ларса приведем? — несмело попросила Метте. — Он все умеет — и дрова наколоть, и сарай поправить, и во дворе порядок навести. У вас там клумбы заросшие и сора много, он бы все очистил.

Три пары глаз уставились на меня с немой мольбой, от которой стало больно дышать. И снова вспомнилось собственное недалекое прошлое.

— Хорошо, приводите. Может, еще кого возьмете?

— Нет, миледи, — торопливо ответила Ида, и в ее больших печальных глазах загорелся беспокойный огонек. — Не нужно никого брать, мы сами справимся.

Понятно. Не хотят делить заработок с чужаками.

— Ладно. Приходите вчетвером. И на, вот, — протянула Иде узелок с едой. — Братьев угостите.

Жаль, что ничего более существенного на кухне не нашлось, но завтра я собиралась исправить это упущение и договориться с мясником и молочником о том, чтобы они три раза в неделю привозили продукты. Да и в бакалейную лавку наведаться не мешало бы.

— Спасибо, миледи!

Девчушки смотрели на узелок такими глазами, словно я им не хлеб, а неведомые пирожные дала.

— Все, бегите домой, пока не стемнело, — попрощалась я с сестрами, и они гуськом высыпали за дверь, а я постояла немного, разглядывая преобразившуюся столовую, и пошла к рабочему кабинету Каллемана, намереваясь закрыть там окно, распахнутое для проветривания.

— Миледи, вы бы в кабинет хозяина лишний раз не входили без дела, — идя за мной, пробормотала Марта. — Его сиятельство этого не любит.

— Да я всего лишь окно закрою, — заверила я служанку и потянула на себя украшенную непонятными резными символами дверь.

— Вот и уборку вы эту затеяли, а зря, Его сиятельству не понравится, — не унималась Марта. — Бронен сам за порядком следит, негоже это в его работу вмешиваться. Заругает вас милорд, как пить дать, заругает, — бубнила она.

— Не волнуйся, Марта, с милордом я договорюсь, — отмахнулась от служанки, хотя особой уверенности не испытывала. Кто знает, вдруг магу и правда не понравится мое самоуправство?

— Как знаете, миледи, — упрямо заявила та. — Вы тут теперь хозяйка, вам и ответ держать.

Я молча вошла в комнату. Похоже, Марте пришлось не по душе нарушение старого порядка. Жили они тут по своим привычным правилам, наблюдали, как ветшает замок, и всех все устраивало. А тут я появилась…

«Хозяин не любит», — звучали в голове слова лукарши. Оно и видно, что не любит — не кабинет мага, а настоящая лавка старьевщика. Чтобы привести эту комнату в порядок, еще много сил понадобится. Мы сегодня только «по верхам прошлись», как называла это Милли, а по-хорошему, так тут бы еще и шкафы разобрать, но я побоялась. Что, если Каллеману не понравится, что кто-то в его бумагах рылся?

Дверь с тихим стуком закрылась за моей спиной, и я на секунду замерла, прислушиваясь к настороженной тишине кабинета. Здесь сильнее всего ощущалось, что Бронен создан при помощи магии. Все время, что мы с девочками убирались в этой комнате, мне казалось, что за нами кто-то незаметно наблюдает. И сейчас это ощущение только усилилось.

Я огляделась. Каждая вещь, каждая книга из тех, что стояли на полках, каждый предмет на письменном столе были особенными, со своим неповторимым характером и норовом. Я чувствовала это.

Вот почему, спрашивается, все книги в шкафу стоят ровно, а одна выбивается из общего ряда едва ли не наполовину? И это при том, что я сама лично все выравнивала. Или взять букетик фиалок, собранный Метте на лужайке у ограды. Когда я уходила, он стоял на письменном столе мага, а сейчас оказался на подоконнике. А картина над столом? Почему она снова висит криво?

Я поправила позолоченную раму и подошла к шкафу.

— Сейчас мы и тебя на место поставим, — хмыкнула вслух и надавила на выступающий книжный корешок, но тот не желал подчиняться. — Что ж ты такой упрямый?

Я надавила сильнее, рука соскользнула, и книга упала, рассыпав по полу стопку магизов, при одном взгляде на которые у меня внутри все похолодело.

Единый, что это?

Я торопливо подняла снимки и уставилась на удивительно реалистичные магические изображения. На каждом из них были девушки. Одна лежала на снегу — обнаженная, с располосованной глубокими бороздами грудью и странно безмятежным лицом, вторая, похожая на диковинную птицу в своем ярком синем платье, застыла на пробивающейся траве. Я видела длинные светлые волосы, рассыпавшиеся по нежной зелени, раскинутые тонкие руки, нетронутое тело. А вот лица не было. Совсем. Потому что то, что от него осталось, трудно было назвать лицом. Магизов было восемь. И на каждом из них — зверски убитые девушки.

Я рассматривала страшную находку, читала написанные на оборотах названия городов и имена, пока не нашла среди них знакомое — Сильвия Эванжелина Эрден. Где-то я его уже слышала. Точно! На том самом вечере, после которого тетушка пообещала меня Овенбау. Герцог как раз говорил тогда об убитой леди Эрден, которую нашли за городом.

Выходит, вот это она и есть — девушка со светлыми волосами и изуродованным лицом.

К горлу подступила тошнота. Получается, торговка говорила правду, и кто-то в империи убивает молодых тер? Но кто?

А Каллеман, выходит, расследует эти преступления, раз у него собраны снимки жертв. Но ведь он появился в Амвьене до убийства леди Эрден…

Единый, ничего не понятно.

В голове всплыла какая-то неотчетливая мысль. Мне показалось, что я уже где-то видела подобные раны. Вот только никак не могла вспомнить, где.

Часы мелодично пробили шесть раз, и я очнулась. Нужно уходить. Будет неловко, если Каллеман застанет меня за разглядыванием магизов. Решит еще, что шпионю.

Я поспешно собрала снимки, засунула их под обложку и поставила книгу на место, а потом захлопнула окно и пошла к двери.

***

Он открыл глаза и сжал гудящую от боли голову. Настырный колокол бил внутри черепной коробки громким набатом, и его длинный назойливый язык разбивал мутную пелену мыслей на никчемные обрывки. Во рту было сухо, как в Ахрейне в период бездождия.

Эрик поморщился и бросил взгляд на циферблат больших старинных часов, невозмутимо отмеряющих минуты и секунды паскудного существования. Девять. Понять бы еще, какого дня и как долго в этот раз длился приступ…

Он попытался подняться, но тело не слушалось. В спину словно ржавый кол вогнали, распяв позвоночник острой пикой боли, а шею окольцевал железный обруч, не дающий повернуть ее больше, чем на пару дюймов.

Проклятье…

Он пошарил в кармане, нащупал серебряную бонбоньерку и с трудом открыл крышку. В нос ударил запах мяты. Эрик ненавидел его всей душой, но каждый раз преодолевал себя и из последних сил тянулся к спасительной пастилке. Рес! Верткая таблетка выскочила из ослабевших пальцев и покатилась по полу. Он попытался нащупать еще одну, но коробочка была пуста.

Вот почему так? Почему неудачи всегда наваливаются скопом? Или они, как воронье, чувствуют слабость и слетаются отовсюду, торопясь урвать кусок?

Он выругался сквозь зубы, рывком кинул тело вслед за скачущей по полу пастилкой и с размаху, больно ударяясь локтем, накрыл ее ладонью.

Есть. Не уйдет.

Холод ментола растекся по небу, скользнул в горло, потушил горящий там пожар и прояснил мозги. Секунда, другая. Он почувствовал, как захлебнулся на последнем ударе колокол, как отступила серая хмарь, наполняющая тело зловонным ядом, как легче стало дышать, и ощутил вернувшуюся магию.

Пошатываясь, поднялся с пола, повел плечами, разминая затекшее от долгого лежания в неудобной позе тело, и вскинул руку, открывая портал.

Домой. В нелюбимый и нелюбящий его Бронен.

***

Звук хлопка был таким громким, что заставил меня вздрогнуть. Я оглянулась и успела увидеть яркий блеск открывшегося портала, и только потом заметила вывалившегося из него Каллемана.

— Милорд?

Я кинулась вперед, пытаясь поддержать падающего мага, но не успела — тот рухнул на пол и предупреждающе выставил руку, не позволяя мне подойти.

Единый, что это с ним? Он ранен? Или пьян?

Я незаметно принюхалась. За годы общения с лордом Вонком я научилась легко определять, что тот пил — вино, пиво или шнапс, но сейчас спиртным не пахло. От мага несло тиной, речной водой и гарью торфяников. Интересно, где его носило? Черный камзол заляпан грязью, сапоги хранят следы сажи, край плаща мокрый. И волосы влажные. Вон на воротник как натекло!

Пока я рассматривала мага, тот успел подняться и скованным неловким движением скинуть плащ. Тот упал на вычищенный ковер раненым вороном и распластал намокшие крылья. По красной ибирской шерсти расползлось темное мокрое пятно.

— Что вы здесь забыли, рес вас дери? — грозно нахмурился маг.

Я собиралась объяснить, что закрывала окно, но не успела.

Каллеман обвел взглядом сияющий чистотой кабинет, и глаза его мрачно блеснули.

— Кто разрешал трогать мои вещи? — грозно спросил он.

Бледное лицо потемнело, складки вдоль губ стали глубже, во взгляде застыл холод.

— Ну? — голосом надавил маг.

— Я просто навела здесь порядок. Почти все ваши вещи остались на своих местах, я только стол немного освободила и книги ровно поставила, — поторопилась объяснить «мужу».

— Я не спрашиваю, что вы сделали, — сквозь зубы процедил Каллеман. — Я задал простой вопрос: кто вам разрешил трогать мои вещи?

— Простите, милорд, я думала…

— Вам не нужно думать, — красные угли мрачного взгляда разгорались все сильнее, и меня буквально выдавливало к двери бьющей из них злой силой. — Вы всего лишь должны делать то, что вам говорят.

— Я просто хотела помочь, отблагодарить вас хоть чем-то за вашу доброту.

Губы задрожали, но я изо всех сил старалась не расплакаться.

— Просто не путайтесь у меня под ногами и не лезьте в мои дела, это будет лучшей благодарностью, — резко сказал Каллеман и скривился, будто у него зуб болел. — Идите к себе, — словно через силу произнес маг, и я снова ощутила темную волну, подталкивающую меня к выходу.

Слезы все-таки брызнули из глаз. Я молча наклонила голову, чтобы скрыть их, и выскочила за дверь. Невозможный человек… Нравится ему жить в грязи — пожалуйста! Я к его кабинету больше и близко не подойду. Я ведь хотела, как лучше. Надеялась, что Каллеману понравится, что он не пожалеет о том, что поселил меня в Бронене. Думала, маг оценит мою помощь и поймет, что от меня есть толк. А он…

И ведь я ничего не испортила, просто разобрала завалы на столе и навела порядок.

На душе было так горько, что хотелось громко разреветься, но я только молча глотала слезы и торопливо поднималась по лестнице, чтобы поскорее попасть в свою комнату.

— Торбен! — послышался снизу громкий окрик. — Торбен, где тебя носит?

В голосе мага сквозило нетерпение, перемешанное с раздражением, и меня словно ударило изнутри. Единый, лукар же не сможет прийти, он ногу повредил! Торопился на мой зов, споткнулся о выступающий порог и растянулся на полу, подвернув глиняную ступню. Я ее потом собственноручно в лубки затягивала. Не уверена, что поможет, но что-то же нужно было сделать? Так что сейчас Торбен лежит у себя, в узкой, похожей на детскую готовальню комнатенке, и смотрит в закопченный потолок неподвижно застывшими глазами.

— Торбен! — снова раздался недовольный окрик, и я, вздохнув, утерла мокрые щеки и повернула обратно.

— Милорд, Торбен не сможет прийти, — просунув голову в кабинет, доложила магу.

Тот, закрыв глаза, сидел в кресле, но стоило мне войти, как он открыл их и недовольно спросил:

— Это еще почему?

— Он повредил ногу.

Каллеман тихо выругался.

— Может быть, я смогу вам помочь? Принести ужин? Или воду?

Маг молча поднялся с места, отстранил меня и вышел из кабинета.

Что ж, никто и не говорил, что будет легко.

Я подхватила юбки и припустила вслед за мужем. Тот шел быстро, широко шагая по отмытым до блеска плитам, и гулкое эхо разносило по Бронену весть о его возвращении.

— Как это произошло? — на ходу спросил маг.

— Кажется, он споткнулся и упал.

— Каратен ураз! — тихо выругался Каллеман и пошел быстрее.

Лестница, ведущая в подвал, тихим стуком отсчитывала пройденные магом ступени, темный камень стен чуть слышно жаловался на холод, а низкие своды безмолвно нависали над нашими головами и угрюмо провожали глазницами аров серую дорожку подземного коридора.

Торбен жил здесь, внизу, в самом основании Бронена.

— Эрсо, — открыв дверь каморки лукара, тихо пробормотал Каллеман, и в комнате вспыхнул свет. Он разом обнажил голые некрашеные стены, маленькое окно под самым потолком, небольшой стол со стулом и длинную кровать, на которой, подслеповато щурясь, лежал Торбен.

— Ваше сиятельство, — разглядев хозяина, попробовал подняться он.

— Не вставай, — остановил его маг и, наклонившись, ощупал затянутую в лубки конечность.

— Простите, милорд, сам не знаю, как так вышло, — оправдывался старик, и его круглое коричневое лицо выглядело растерянным и трогательно беззащитным. — Споткнулся и вот…

Он не договорил, снова попытавшись приподняться, но Каллеман с удивительной мягкостью остановил этот порыв и сказал:

— Полежи пару дней, старина. Бронен справится, и тебе станет легче.

— Спасибо, милорд, вы так добры. Я уверен, что уже завтра смогу вернуться к своим обязанностям.

— Не торопись, — велел Каллеман и, наклонившись, что-то тихо прошептал старику, отчего на лице лукара появилась радостная улыбка.

Я уже успела заметить, что Торбен всегда улыбался светло и радостно, от души. Хотя, еще вопрос: есть ли у него душа? Но, тем не менее, красно-коричневая глина передавала все эмоции лукара так отчетливо, что не возникало и тени сомнений в том, что внутри у него бьется настоящее доброе сердце.

— Поправляйся, Торбен, — в интонациях Каллемана прозвучала едва заметная грусть. Она сквозила в тихих словах прохладным ветром, придавая голосу мага непривычную окраску — мягкую, почти отеческую, и я поймала себя на мысли, что Каллеман вовсе не такой страшный, каким представляется. И, возможно, в глубине души он совсем неплохой человек. А что? Мне помог, к слугам хорошо относится, в отличие от большинства высших. Те бытовиков и бездарных ни во что не ставят…

Когда мы с Каллеманом вышли из комнаты, я рискнула снова предложить ему ужин. Сама я уже успела поесть молока с хлебом, а вот маг, наверняка, голодный. Как ни странно, на сей раз муж не стал отказываться. Ничего не отвечая, он пару минут смотрел мне в глаза, а потом сказал:

— Что ж, несите.

И молча пошел к лестнице. А я развернулась и кинулась на кухню. И в этот момент я готова была забыть и о своей обиде, и о нелестных словах мага, и о собственной усталости.

Коридор закончился широким проемом без двери, и я влетела на кухню, темноту которой с трудом рассеивал свет двух плавающих под потолком аров. Они медленно передвигались под низкими сводами, выхватывая из сумрака отдельные предметы и погружая остальные в полную мглу. Вот чугунная плита — большая, похожая на пароход, рассекающий синие воды метарской плитки, а над ней тускло блестят медными боками пузатые сковороды. А вот огромный резной буфет, за стеклами которого выстроилась армия из фарфоровых супниц и тарелок. Луч двинулся дальше, и я увидела навесные полки, заполненные всевозможными баночками и склянками. Второй ар подплыл к первому, и они выхватили из темноты длинный стол, за которым неподвижно сидела Марта.

Лукарша выглядела грустной.

— Марта, милорд ждет ужин, — сказала я ей.

Служанка встрепенулась.

— Да, миледи.

Марта засуетилась, взяла глубокую миску, ссыпала в нее лежащую на столешнице фасоль и поднялась, застыв вместе с ней. В блестящих глазах мелькнула растерянность, как будто лукарша забыла, что собиралась сделать.

— Ужин, Марта, — мягко напомнила я.

— Да, миледи, — повторила служанка. — Я сейчас принесу, миледи.

— Не стоит. Ты положи все на тарелку, я сама отнесу.

Марта торопливо кивнула и медленно пошаркала к плите.

— У меня вот жаркое как раз горяченькое, — бормотала лукарша. — И пудинг есть.

Она накладывала еду, а я наблюдала за ее неуверенными, немного рваными движениями, за тем, как она щурится и словно наощупь касается края большого чугунка, и не могла отделаться от мысли, что служанка почти ничего не видит. Вон как руками по столу шарит. И голову наклоняет под каким-то немыслимым углом.

В этот момент Марта поставила блюдо на поднос, неловко повернулась и задела локтем жестяную банку из-под масла. Та со звоном упала на пол и подкатилась мне под ноги.

— Ох, простите, миледи, — расстроенно прошептала служанка.

— Ничего, Марта. Я подниму.

Я подхватила пустую банку, вернула ее на место и взяла в руки поднос.

— Миледи, может, я сама бы отнесла? — неуверенно спросила лукарша, но по ее голосу было слышно, что она совсем не рвется идти в столовую.

— Да ничего, мне несложно. Ты лучше пока фасоль убери.

Я улыбнулась служанке и поторопилась покинуть кухню. Уж больно грустно было смотреть на жалкую в своей немощи Марту. Если все так, как говорит Каллеман, то со временем лукары придут в полную негодность. А значит, нужно уже сейчас искать им замену. Может, поговорить об этом с магом? Или он опять скажет, что я лезу не в свое дело?

***

Так и вышло. Когда я попыталась объяснить Каллеману, что неплохо было бы нанять настоящих слуг, он отложил вилку, посмотрел на меня и раздраженно забарабанил пальцами по столу.

— Не заставляйте меня жалеть о том, что я решил на вас жениться, леди Эвелин, — спустя долгое время, сказал маг. — Вы здесь не для того, чтобы вить гнездо и налаживать мой быт. Мне это не нужно.

Лицо его заледенело. На щеках дернулись желваки. Правда, сейчас маг уже не вызывал у меня прежнего страха. То ли привыкла, то ли благодарность за спасение так повлияла, но я больше его не боялась.

— Понятно? — переспросил Каллеман, видимо, не особо уверенный в моих умственных способностях, и меня словно рес в бок толкнул.

— Вам, может, и не нужно, но я не собираюсь жить в свинарнике, милорд.

Я смело встретила тяжелый взгляд. Не знаю почему, но со времени нашей странной женитьбы меня не покидало ощущение, что Каллеман не причинит мне вреда.

— И что у вас, у женщин, за мания такая? — поморщился маг. — Любой нормальный дом превращать в склад всевозможных шкатулочек, подушечек, вышитых салфеточек и прочей дамской дребедени.

Последние слова он сказал таким пренебрежительно-насмешливым тоном, что мне стало обидно.

— Речь идет не о шкатулочках, а об обычной чистоте, милорд, — не смогла смолчать в ответ. — Надеюсь, против уборки вы ничего не имеете против?

Каллеман достал из кармана портсигар, прикурил короткую сигарету и задумчиво посмотрел на меня сквозь вьющийся над тлеющим кончиком дым.

— Вы не уйметесь, не так ли? — криво усмехнулся маг. — Что бы я ни сказал?

— Увы, милорд.

Я улыбнулась и развела руками.

— Да, все-таки это была плохая идея — жениться на вас.

Черные глаза смотрели на меня пристально, и я не могла понять, чего в них больше — злости или насмешки.

— Если помните, милорд, вы сами это предложили.

Не знаю, какая змея меня укусила, но я не смогла промолчать. Или это на меня так свобода подействовала?

— Знали бы вы, как я об этом жалею.

В мою сторону поплыла струйка дыма.

Жалеет… На душе стало тоскливо. Хотя, чего я хотела? Каллеман с самого начала не скрывал своего отношения ко мне, так с какой стати я решила, что сумею завоевать его расположение?

— Мы можем легко исправить эту ошибку, — посмотрела на мага. — Завтра же пойдем в префектуру и расторгнем этот никому не нужный брак.

Каллеман ничего не ответил. Он отвернулся и молча курил, глядя в отмытое до прозрачности окно. Ночь легко преодолевала невидимую стеклянную преграду, заглядывая в столовую, как голодная приблудная кошка, рассчитывающая поживиться лакомым кусочком. Лицо мага было мрачным. Высокий лоб глубокими бороздами пересекли морщины.

— И что вы будете делать дальше? — не поворачиваясь, негромко спросил Каллеман. — После того, как получите свободу и окажетесь в полном одиночестве?

Голос его звучал как-то странно.

— Сниму комнату и найду работу, — не задумываясь, ответила я.

А что? Это было моим самым заветным желанием. Наконец-то ни от кого не зависеть и самой зарабатывать деньги. Не чувствовать себя обязанной, не унижаться, не быть должной. За годы своего сиротства я слишком хорошо узнала, как горек хлеб чужих «благодеяний», и теперь, при одной мысли, что не придется больше ни под кого подстраиваться, душа радостно встрепенулась, и сердце забилось сильнее.

Самостоятельная жизнь представлялась мне необыкновенной и чудесной. Я словно воочию увидела чистенькую комнатку с узкой кроватью, маленьким половичком и веселыми ситцевыми занавесками на широком, разделенном свинцовым переплетом, окне. И герань в горшочке увидела — мохнатую, с кружевными по краю розовыми цветами, с жирными сочными листьями и крепкими черешками. Она плотно сидела в расписном голубом горшке, сытая и благодушная.

Раньше, у леди Вонк, я часто мечтала по ночам, какой будет моя жизнь после того, как мне исполнится двадцать один, и я уйду от благодетельницы. И каждый раз мне виделись разные картинки. То я была сотрудником магической метеостанции на дальних рубежах империи, то работала в каком-нибудь магазине одежды, или даже в Модном доме, то служила на почте, сортируя посылки и письма из самых разных уголков мира, но одно в этих мечтах оставалось неизменным — небольшой горшочек с пышной, обильно цветущей геранью, стоящий на залитом ярким солнцем подоконнике.

— Сколько вам сейчас? — голос мага развеял видение маленькой комнатки с душистыми цветами на окне. — Девятнадцать? И вы всерьез уверены, что сумеете найти нормальную работу? Без образования, без достаточного уровня магии, без рекомендаций? Не будьте такой наивной, миледи. Пока вам не исполнится двадцать один, максимум, на что вы сможете рассчитывать, это на какую-нибудь простую низкооплачиваемую должность.

Каллеман поднял руку, останавливая возражения, смял сигарету и резко сказал:

— Договоримся так. Вы живете в Бронене, я даю вам ежемесячную сумму на расходы, оговоренную в контракте, можете распоряжаться ею так, как посчитаете нужным. Разрешаю даже нанять приходящих слуг. Но чтобы после семи вечера никого из посторонних в доме не было. Вам понятно?

В черной глубине заалели злые угли.

Словно завороженная, молча кивнула.

— Есть еще одно условие. Никогда, ни при каких обстоятельствах, не входите в мой кабинет. Ясно?

Беспокойный красный огонь в зрачках разгорелся ярче.

Я смотрела в них и не могла оторваться. Меня затягивало в опасную, манящую глубину. Кружило и влекло, как глупую бабочку, бьющуюся о стекло горящей лампы. И снова вспоминался тот поцелуй в префектуре, и твердые губы, оказавшиеся такими искусными и горячими, и крепкие руки, держащие меня удивительно бережно и осторожно, и…

— Понятно, Эвелин? — повторил маг, и я снова молча кивнула.

Говорить не рискнула, опасаясь выдать то, что творится в душе.

— Значит, договорились, — подвел итог разговора Каллеман. — Идите к себе, миледи. Я хочу побыть один.

Он устало прикрыл глаза, разрывая ту незримую нить, что тянулась между нами, и я, опомнившись, поднялась, забрала поднос с наполовину опустевшей тарелкой и вышла из столовой.