66

Стою в его прихожей. Как в зазеркалье. Кажется, что стены смыкаются вокруг.

Не знаю, что сказать.

Всё это время я жила надеждой. Только бы рядом оказаться. Только бы увидеть снова.

И вот вижу: холодный, отстранённый. Чужой.

А я всё ещё его. Ничего в душе не поменялось. Да я и не хочу, чтобы менялось… Глаза на правду открывать не хочу. Как я буду без любви этой жить? Не могу отказаться, отпустить, забыть. Ни за что.

Макс вздыхает устало. Пальцами ерошит волосы на затылке.

Смотрю на него, и мира остального словно не существует. Не важный он, этот мир, без него. Тусклый. Без вкуса совсем, без воздуха.

И правильно сделала, что разрушила всё. Не жалею ни капли. Сразу нужно было.

— Охрана скоро заподозрит неладное, откроют, — так холодно, сухо со мной говорит.

Ни грубо, ни строго. Никак.

Лучше бы пусть кричал, чем так. Безразлично.

Три шага между нами, а по факту — пропасть бездонная. Сама вырыла, сама виновата, но больно… как же больно признавать, что эта пустота навсегда.

Решив, что проблема вскоре решится, Максим будто теряет ко мне всякий интерес. Топает из прихожей на кухню. К бару.

— Могу я пройти? — спрашиваю.

На фоне играет музыкальный канал, негромко. В первый раз вижу, чтобы он включал телевизор.

— Где хочешь жди.

А я с ним хочу.

Сколько бы ни было у нас времени, в памяти запечатлеть хочу каждую секунду.

Тебя.

Шагаю навязчивым хвостиком. Какая теперь разница? Гордость, достоинство, самоуважение… у меня ничего нет больше. Только это время рядом с тобой.

Максим наливает виски в стакан. Пьёт. Залпом. Много. Примерно треть.

— Я тоже буду.

Он наливает себе ещё. Игнорирует.

Так значит… Ладно. Тогда я начну:

— Рада, что с тобой всё в порядке. Со мной тоже. У меня после аварии ни одного перелома не было. Синяки только. Так что я быстро на ноги встала. Да и вообще… восстановилась.

Волнуюсь. Чушь несу. Вокруг да около, но он слушает. И пьёт, на этот раз медленными глотками.

И смотрит, будто терпит. Ждёт, когда свалю.

— Ты, наверное, знаешь, что я снова работала с Раевским. Теперь всё уже кончено, но я хочу объяснить, почему вообще начала. За разглашение условий нашей сделки мне полагается штраф. Большой. Я испугалась и сначала согласилась. Мне нужно было год работать, дальше я не собиралась. Не хочу, чтобы ты думал, что мне всё равно на то, что было. Это не так. То, как тебя подставили, оболгали — это ужасно. Никогда им этого не прощу.

Дальше про встречу с Владом расскажу, а потом про видео…

Только открываю рот, рука Макса взмывает вверх. Пальцы впиваются в мой подбородок, заставляя запрокинуть голову.

Я вздрагиваю от неожиданности.

— Хватит, — выдыхает прямо в губы прежде, чем успеваю понять, что происходит.

Поцелуй.

Часть меня искрами тут же взрывается, но другая, та, что помнит, знает его, каждое его прикосновение бережливо в памяти хранит, та часть осколками сыплется.

Он не так целует. Неправильно.

Точнее… не так, как за день до нашего жуткого расставания. Когда мы растворялись друг в друге, когда каждый поцелуй большим был, чем просто прикосновение.

Совсем иначе.

Очень быстро. Напористо и грубо. Макс сбрасывает толстовку, оставаясь в тонкой футболке, срывает с меня дурацкие очки. Откидывает парик, высыпая на плечи волосы. Снова находит мои губы и сразу же языком толкается в рот. Не игриво, а просто и развратно.

Знаю, что это значит.

Он трахнет меня. И всё.

Короткая прелюдия перед сексом. Возьмёт то, что хочет. Оплатил уже. Сполна оплатил.

Столешница врезается в кожу. Пуговицы с моей рубашки одна за другой в стороны разлетаются.

Как же больно в груди становится… Я отвечаю, как могу. Тело же помнит, заводится, отзывается на жëсткие властные ласки. Глупое, глупое тело. Трепещет от наслаждения. Не понимает, что это начало конца.

А я понимаю.

И именно от этого горько так. До слëз. Можно спокойно плакать, Макса это не остановит, да я и не хочу, чтобы останавливало.

Хочу, чтобы эти минуты вечностью обратились. Пусть лучше время остановится, и никогда завтра не наступит.

И от горечи осознания неотвратимого, с губ срывается тихое:

— Я люблю тебя.

Это я сказала? Да, я. Не он же…

— Нет. Вася, не начинай. Я же просил, — шепчет в ответ.

И лишь прижимает меня крепче, продолжает истязать мою шею поцелуями. Сжимает бëдра, гладит, распаляет.

Он такой. Всё сделает, лишь бы не слышать того, что не хочет.

А мне плевать уже.

— Я люблю тебя, Максим. Сильно. Всём сердцем, всей душой. Люблю. И делай с этим, что хочешь, — чуть громче, увереннее от обиды.

Он замирает. Дышит тяжело и шумно, запуская волну мелких мурашек от шеи по голой уже спине.

— Я понимаю, что ты меня никогда не простишь. Я и сама себя вечно винить буду. Но я любила тебя на самом деле. И сейчас…

Снова вздрагиваю, потому что он резко отрывается, заглядывает в глаза. Жëстко. Зло.

Мои уже на мокром месте, естественно.

Сердце рвётся… Его тоже, наверное?.. Прикоснуться хочу, тянусь к груди, но Макс перехватывает моё запястье. Сжимает так, что кости ноют.

— Ты… — его голос ломается, превращаясь хриплый шёпот, — после того, что сделала. Не можешь просто прийти. Заявиться и говорить всё это. Не можешь…

Бросает руку. Меня бросает. Вижу, как борется сам с собой, отворачивается, чтобы остыть, но вдруг возвращается.

— Почему именно ты?! Вася. Я бы пережил, я бы был готов к предательству от кого угодно. Но не от тебя! Вася. Только не от тебя.

Челюсть напряжена, видно, как двигаются мышцы.

— Я так сильно хотел, чтобы у нас всё получилось…

Во взгляде читается продолжение: но какая теперь уже разница? Разочарование.

— Максим…

Головой машу, мелкие жалкие слëзки по щекам раскидывая. Не может всё вот так закончится! Это невозможно и неправильно. И несправедливо.

Он склоняется. Не понимаю ничего. Он опять?

Нет. Голову в бок. Не хочу, чтобы целовал, чтобы снова к влечению всё сводил. Ртом лучше скажи…

А лучше я сама:

— Пожалуйста, давай ещё раз попробуем…

Усмешка?

Он просто посмеялся над тем, как я растоптала последние ошмëтки гордости. И продолжает смеяться, потому что я на самом деле смешная. Дурочка недалёкая. Решила отчего-то, что индульгенцию своим самоубийством себе выпишу.

Нет… мëртвые любить не могут.

А я сначала его убила предательством, потом себя.

— Не в ближайшие двадцать лет, милая, — вдруг говорит он с какой-то… грустью?

— Что?..

На его лице ни тени иронии.

— Больше, чем я могу просить тебя ждать.

— Но в новостях говорили, что прокурор будет требовать пару лет всего… и штраф…

— В новостях не всё говорят, — вздыхает, — экономические обвинения — ерунда. Дело в другом… Если я не дам показания против отца, на меня повесят кое-что гораздо более страшное.

А я знаю о чëм он… догадываться не прошлось, сразу об этом подумала…

— Мой бывший?

— Так ты уже в курсе? — удивляется.

Глазами хлопаю.

Так… Он что только что сказал? До этого… Больше, чем может просить его ждать?..

Ждать???

— Имеешь ввиду, ждать тебя из… заключения? Мне можно?

Уголки губ вверх тянутся. Я всё ещё пока смутно осознаю происходящее, но по телу волнами тепло разливается.

— Макс. Я из-за этого вообще-то и пришла!