Глава 15

Инесса

Выхожу из кабинета Дамира на негнущихся ногах. Воздух в коридоре кажется каким-то густым, я задыхаюсь. Дохожу до своей комнаты, закрываю дверь и валюсь на кровать. Прямо в том самом свитере, на котором еще сохранилось тепло его рук. Несколько минут я просто лежу, глядя в потолок, и чувствую, как внутри меня что-то умирает. Это не падение в бездну, это нечто худшее – ощущение, будто тебя заживо заливают бетоном. Холодным, серым и равнодушным.

В правой руке я все еще сжимаю конверт. Он тяжелый. Я приподнимаю его, смотрю на белую бумагу, и меня внезапно пробирает такая сильная дрожь, что зубы начинают стучать.

«Плата за услуги». «Ошибка». «Минутная слабость». Каждое слово Дамира теперь прокручивается в голове, как зажеванная пленка, и каждое слово режет, оставляя глубокие, рваные раны.

Я смотрю на этот плотный, тяжелый конверт, и внутри все переворачивается от омерзения. В голове не укладывается: как можно было так просто, так по-деловому оценить все, что между нами было? Дамир все аккуратно сложил, пересчитал и запечатал в бумагу.

С какой же холодной, расчетливой хваткой он это сделал! Будто этой суммой он просто выкупил себе право снова стать тем самым бездушным камнем, которым был до моего появления. Словно этот «гонорар» за проведенную ночь разом стирает все: и его шепот, и его признание, и ту немыслимую близость, которая казалась мне началом новой жизни. Дамир просто решил откупиться, превратив наши чувства в очередную сделку, в которой он – заказчик, а я – всего лишь исполнитель, перевыполнивший план.

Дрожащими руками отшвыриваю конверт на тумбочку. Он летит в сторону так резко, будто это не деньги, а какое-то ядовитое насекомое, способное отравить меня одним своим касанием. Конверт падает, ударяясь о дерево, и этот звук бьет по моим нервам, окончательно приводя меня в чувство.

Шок сменяется лихорадочной деятельностью.

Я не останусь здесь больше.

Достав чемодан из шкафа, швыряю его на пол. Молния расходится с противным скрежетом. Я начинаю кидать в него вещи, даже не складывая. Джинсы, свитера, блузки, юбки… Мои руки действуют сами по себе. В голове пустота, в которой бьется только одна мысль: «Уйти. Исчезнуть. Стереть себя из этого дома раньше, чем он сотрет меня из своей памяти».

Под рукой оказывается забытый чек из детского магазина и упаковка с яркими наклейками – теми самыми, что я покупала для Руфины, чтобы приучить ее к горшку. Внутри все сжимается. На секунду мне хочется просто сползти на пол прямо здесь и завыть от этой несправедливости, но я заставляю себя дышать.

Эти мелочи доказательства моей жизни здесь, моей заботы и того, как глубоко я проросла в судьбу этой малышки. И теперь я должна их просто вырвать с корнем. Сжав чек и наклейки, не глядя втискиваю их в самый угол чемодана.

Я с силой дергаю собачку, застегивая замок. Этот резкий, скрежещущий звук кажется мне окончательным, как удар молотка судьи, выносящего приговор. Все. Срок моей службы в этом доме официально окончен.

Пока спускаюсь вниз, мой чемодан глухо бьется о ступени, и этот стук эхом разносится по притихшему дому. В гостиной Айшат стоит у окна, а Руфина сидит на ковре, перебирая кубики.

Когда малышка видит меня, она бросает игрушки и вскакивает. Ее личико озаряется той самой радостью, которая еще утром заставляла мое сердце петь.

– И-ня! – кричит она.

Я опускаюсь на колени, отпуская ручку чемодана, ловлю ее и прижимаю к себе так крепко, что чувствую, как бьется ее маленькое, доверчивое сердце. В горле стоит такой огромный, колючий ком, что мне больно глотать. Слезы жгут глаза. Они вот-вот прольются, но я запрещаю себе плакать здесь. Не перед ней. Не в этом доме, который выплюнул меня за ненадобностью.

– Руфина… – шепчу ей в макушку, вдыхая ее запах. – Ты молодец. Слышишь? Ты такая умница. У тебя все-все получится. Ты будешь говорить, ты будешь смеяться… Ты сильная, маленькая моя.

Отстранившись, беру ее личико в свои ладони. Она смотрит на меня с недоумением. В ее глазах начинает зарождаться тревога.

– Помнишь, как у нас здорово получалось повторять слова? – я пытаюсь улыбнуться, но чувствую, как губы предательски дрожат. – Ты не останавливайся, маленькая. Говори больше. Твое «па-па», «И-ня», «по-й» – это самая красивая музыка, которую я слышала. У тебя так хорошо получается, слышишь? Ты только не умолкай больше. Никогда.

Я нежно провожу ладонью по ее волосам, стараясь запомнить каждое мгновение.

– Слушайся Айшат, будь умницей. И продолжай учить новые слова. Обещаешь?

Я снова обнимаю ее, впитывая в себя это тепло в последний раз. Мне больно так, что физически тошнит. И эта боль не только из-за Дамира и его предательства. Она из-за этого маленького человека, к которому я приросла душой. Я полюбила ее не как няня и не как наемный работник. Я полюбила ее как свою. И теперь мне приходится отдирать эту любовь с мясом.

Подняв глаза, встречаюсь взглядом с Айшат. Она стоит неподвижно, а ее руки прижаты к фартуку. Я вижу, как в ее мудрых, темных глазах стоят слезы.

Мы подходим друг к другу, и я не могу ничего сказать. Слова просто не пройдут через спазм в горле. Обнимаемся молча. Но в этом объятии все: и благодарность, и сочувствие, и молчаливое прощание двух женщин, которые пытались спасти этот дом от холода. Айшат крепко сжимает мои плечи, и я чувствую ее поддержку.

Отстранившись, беру чемодан и, не оборачиваясь, выхожу на улицу.

Холодный зимний воздух бьет в лицо, мгновенно высушивая влагу в уголках глаз. У лестницы уже стоит такси – черная машина, похожая на катафалк для моих надежд. Водитель выходит, молча забирает мой чемодан и убирает его в багажник. Я благодарна ему за это молчание.

Сажусь на заднее сиденье и захлопываю дверь. Машина медленно трогается. Я не хочу смотреть на дом, клянусь себе, что не буду. Но какая-то высшая и мучительная сила заставляет мою голову повернуться.

Вижу его.

Дамир стоит у окна своего кабинета на втором этаже. Он не шевелится, а просто наблюдает за тем, как я уезжаю. С такого расстояния я не вижу выражения его лица, но чувствую этот взгляд – тяжелый, давящий, непроницаемый. Он стоит там, в своем замке из льда и памяти, который так старательно защитил от меня.

Такси выезжает за ворота, и дом скрывается за поворотом, за густыми заснеженными туями.

И в этот момент плотина рушится.

Прижав ладони к лицу, начинаю плакать. Беззвучно сотрясаюсь всем телом, захлебываясь этой невыносимой обидой. Как Дамир мог? Как он мог превратить самую нежную ночь в моей жизни в финансовую операцию?

Но больнее всего от мысли о Руфине. Завтра она проснется и будет искать «И-ню». Она пойдет к моей двери, будет стучать своими маленькими кулачками, а там будет пустота. Она будет ждать меня на прогулке, будет искать глазами в гостиной… А я не приду. Я бросила ее.

Нет, меня заставили ее бросить, но для нее это одно и то же.

Ощущаю себя соучастницей преступления Дамира. Он выкинул меня, как ту тряпичную куклу, которую сам же доставал из мусора. Он спас игрушку, но не побоялся выбросить живого человека.

Глядя в окно такси, на мелькающие деревья, на чужие красивые дома, понимаю, что оставила в том доме огромный кусок своего сердца. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова стать целой, потому что внутри только выжженная пустыня и эхо детского голоса, зовущего мое имя.