Глава 16

Дамир

Дом без нее стал не просто тихим, он стал мертвым. Раньше эта тишина казалась мне данью уважения, скорбным коконом, в котором я мог прятаться от мира. Теперь же она давит на барабанные перепонки, как толща воды. Каждый звук разносится гулким и неприятным эхом, напоминая о том, что я снова остался один в своем ледяном склепе.

Прошло два дня. Всего сорок восемь часов, а мне кажется, что вечность.

Я убеждаю себя, что поступил правильно. Каждое утро, стоя перед зеркалом и затягивая узел галстука, повторяю: «Ты защитил семью. Ты защитил память. Ты не дал случайной женщине разрушить то, что строилось годами».

Инесса была угрозой. Она была ураганом, который ворвался в мой упорядоченный мир, заставил меня смеяться, чувствовать и желать… Она была слишком яркой для этого дома. Она была ошибкой, которую я вовремя исправил.

Но почему тогда внутри так пусто? Почему еда кажется безвкусной, а воздух во всем доме затхлым?

Руфина еще не понимает моих доводов. Для нее нет «памяти» и «статуса». Для нее есть только пустота там, где раньше было тепло. Она начала капризничать с самого утра первого дня. Отказывается от каши, которую раньше ела с таким аппетитом. Швыряет ложку, отворачивается к стене и молчит. Но это не то тихое и забитое молчание, которое было до прихода Инессы. Это молчание-протест. Молчание-обвинение.

– Руфина, ешь, – уговариваю ее, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Она поднимает на меня глаза. В них нет радости. В них только взрослая и глубокая обида.

– И-ня… – повторяет она в который раз, оглядываясь на дверь. – Где И-ня?

– Ее здесь больше нет, – отрезаю, и мое сердце совершает болезненный кувырок. – У тебя есть папа. Есть Айшат. Ешь.

Она мотает головой и внезапно заходится в плаче. Это не капризный рев, это отчаянный, надрывный крик брошенного. Я чувствую, как внутри закипает ярость. Не на Руфину. Нет.

На Инессу.

За то, что она приучила ее к себе. За то, что она сделала мою дочь зависимой от своего присутствия. За то, что она сломала ту броню, которую я так долго выстраивал вокруг нас обеих.

И в то же время я не могу не замечать очевидного: за семь месяцев Руфина ни разу не подошла к портрету Заиры. Она проходит мимо фотографий, не поднимая на них глаз, не тянет к ним руки, не пытается произнести ее имя. Будто эти холсты и рамки для нее просто часть стены. Зато имя Инессы звучит в этом доме десятки раз в день. Она ищет ее взглядом, прислушивается к каждому шагу, вздрагивает от шума за дверью. И от этой правды мне становится не по себе. Выходит, моя дочь скучает не по матери, память о которой я так яростно защищаю, а по женщине, которую я сам выставил за порог.

***

На третий день обстановка накаляется до предела. Я пытаюсь работать в кабинете, но крики Руфины снизу не дают сосредоточиться. Выйдя на лестницу, вижу Айшат, которая тщетно пытается успокоить дочку.

– Хватит! – рявкаю, спускаясь на первый этаж. – Айшат, убери ее в детскую. Сколько можно это терпеть?

Айшат замирает. Она медленно выпрямляется, и я впервые вижу ее такой – лицо бледное, а глаза горят холодным гневом.

– Она не замолчит, Дамир, – говорит Айшат тихо, но в этой тишине больше силы, чем в моем крике. – И я не буду ее «убирать».

– Что ты себе позволяешь? – делаю шаг к ней, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Я позволяю себе сказать правду, – Айшат делает шаг навстречу. – Ты сам все разрушил. Своими собственными руками. Испугался, что в этом доме снова запахло жизнью, и решил задушить ее в зародыше. Инесса была единственной, кто по-настоящему видел Руфину. Не как наследницу, не как долг перед покойной женой, а как живого ребенка. Она заставила ее улыбаться. Она научила ее говорить «папа». А ты… ты просто выбросил ее, как мусор. Ты думаешь, что защищаешь Заиру?

– Я предал ее! – выкрикиваю. – Я впустил другую женщину в нашу постель! Я позволил себе забыть о том, что я обещал ей!

Айшат смотрит на меня с бесконечной жалостью, и это ранит сильнее любого оскорбления.

– Дамир, – она подходит ближе и кладет руку мне на предплечье. – Заира ушла. Ее нет. И то, что ты чувствуешь к Инессе – это не предательство мертвого. Это долг перед живыми. Ты жив, Дамир. И Руфина жива. Заира любила свою дочь? Если да, то она была бы счастлива, что рядом с ней есть человек, который дарит ей тепло. В жизни всякое случается, люди уходят, но это не значит, что ты должен заживо похоронить себя рядом с ними. То, что ты испытываешь к Инессе – это подарок, а не грех. А ты превратил его в грязь.

Она отпускает мою руку и подхватывает Руфину на руки. Дочка всхлипывает, утыкаясь ей в плечо.

– Ты испортил все, Дамир. И Руфина тебе этого долго не простит.

Они уходят, а я остаюсь стоять в пустой прихожей. Слова Айшат бьют наотмашь. «Подарок, а не грех». «Долг перед живым». Я смотрю на портрет Заиры в гостиной и впервые за семь месяцев не чувствую той сакральной связи. Я вижу только красивую женщину на холсте, которая ничего не может мне сказать. Которая не обнимет Руфину. Которая не рассмеется моему нелепому пению.

Я подавлен. Ноги сами несут меня на второй этаж. Прохожу мимо своей спальни и останавливаюсь у двери комнаты Инессы. Я не заходил сюда с того момента, как она уехала.

Толкаю дверь и медленно вхожу. В комнате пахнет… ею. Тот самый едва уловимый аромат мяты и чего-то чистого. Постель идеально заправлена, в шкафу пусто. Комната выглядит так, будто здесь никогда никто не жил…

Вспоминаю ночь, когда я принес Инессе куклу. Вспоминаю блеск ее глаз, ее губы. И понимаю, что чертовски скучаю. Скучаю по ее дерзости, по ее смеху, даже по тому, как она спорила со мной. Без нее дом снова стал просто коробкой из бетона и камня.

Сев на край кровати, поворачиваю голову к тумбочке и замираю. Там, прямо в центре, лежит белый прямоугольник. Конверт. Тот самый, который я отдал ей в кабинете.

Я беру его в руки, и он кажется сейчас весом в тонну. Медленно вскрыв, заглядываю внутрь. Аккуратные пачки купюр. Все до единой. Инесса не взяла ни рубля.

Смотрю на эти деньги, и меня прошибает холодный пот. Она уехала в никуда, без работы, без гроша в кармане, после того как я ее растоптал. Инесса не стала торговаться. Она не стала брать «компенсацию за дискомфорт». А просто ушла, сохранив свое достоинство, которого у меня, как оказалось, не осталось вовсе.

Эти деньги – ее последний ответ мне. Ее безмолвный крик о том, что она была здесь не ради моей прибыли или своего достатка. Она была здесь ради Руфины. И, возможно, ради меня.

Сильно сжав конверт, ощущаю, как рвется бумага.

Подонок… какой же я подонок.

Я считал себя сильным, принимая «жесткие решения». А на самом деле я просто трус. Трус, который побоялся жизни и спрятался за мертвую память. Я выгнал единственного человека, который любил мою дочь бескорыстно. И который любил меня вопреки всему.

Соскочив с кровати, запускаю пальцы в волосы. Мне нужно найти Инессу. Прямо сейчас. Выбегаю из комнаты, едва не сбив с ног Айшат в коридоре.

Влетев в кабинет, сметаю со стола какие-то ненужные теперь документы. Руки дрожат. Впервые в жизни я не могу с первого раза попасть ключом в замок ящика, где хранятся личные дела персонала. Наконец, я достаю синюю папку и резко дергаю за резинку.

Листаю файлы, пока не натыкаюсь на копию паспорта.

Шулова Инесса Львовна. С фотографии на меня смотрит девушка, которой я еще не успел причинить боль. Перелистнув страницу, впиваюсь глазами в строку с пропиской. Старый район, небольшая улица на другом конце города.

Схватив ключи от машины, выбегаю из дома, на ходу бросая ошарашенной Айшат:

– Я привезу Инессу обратно! Чего бы мне это ни стоило!

Прыгаю за руль, и мотор взрывается яростным ревом. Выжимая педаль газа до упора, срываю машину с места, оставляя позади свой холодный, пустой замок. В голове стучит только имя Инессы. Я еду туда, где, возможно, совершу самую важную сделку в своей жизни – сделку за право снова быть человеком.