Глава 20

Дамир

Прошло всего два дня с тех пор, как Инесса вернулась, но воздух в комнатах словно стал прозрачнее. Я все еще соблюдаю наше соглашение – уважаю ее личное пространство и не переступаю порог ее комнаты без приглашения, но внутри меня все вибрирует от осознания того, что она здесь. Под одной крышей со мной.

Лежа на большой кровати, не могу уснуть. В который раз переворачиваюсь на спину и гляжу в потолок. Шумно выдыхаю от раздражения и тру ладонями лицо. Мне вообще сегодня удастся поспать? Откинув одеяло, спускаюсь вниз, надеясь, что глоток воды или холодного чая утихомирит нервную систему.

Замечаю, что на кухне горит желтый свет – подсветка рабочей зоны. Видимо, Айшат до сих пор не спит. Только собираюсь войти, но замираю в дверном проеме. Инесса сидит за столом, обхватив ладонями кружку. На ней пушистый домашний кардиган, а волосы распущены и мягкими волнами лежат на плечах.

– Тоже не спишь? – тихо спрашиваю.

Она вздрагивает, но, увидев меня, расслабляется и слабо улыбается.

– Мысли мешают. Хочешь чаю?

Кивнув, сажусь напротив. Я в одних домашних брюках и футболке, без привычных «доспехов» в виде дорогого костюма. Мы молчим, и это молчание на удивление уютное.

– Инесса, – смотрю на свои руки, сплетенные в замок. – Я помню, что обещал Руфине… В общем, она просила меня петь, а я не знаю ни одной песни. В моей семье считалось, что мужчины не поют. Они решают проблемы, зарабатывают деньги, воюют. А нежность всегда приравнивалась к слабости.

Инесса ставит кружку и внимательно смотрит на меня. В ее глазах нет насмешки, только тепло, которое лечит мои старые шрамы.

– Нежность – это самая большая сила, Дамир. Хочешь, я тебя научу? Это просто. Главное не голос, а ритм и то, что ты чувствуешь в этот момент.

Она начинает тихо напевать простую, баюкающую мелодию. Ее голос чистый, как родниковая вода. Я пытаюсь повторить, и мой низкий бас звучит так неуклюже и тяжело, что мы оба не выдерживаем и прыскаем со смеху.

Мы смеемся вместе, ночью, на темной кухне, поедая печенье прямо из пачки. В этот момент я понимаю, что никогда раньше не был так счастлив. Не на подписании договоров, а здесь, в три часа ночи, учась быть отцом и просто человеком. Границы рушатся, а я вижу в Инессе женщину, которая стала моим спасением.

***

Утро встречает меня решимостью. Слова Инессы о призраках прошлого и мои собственные ночные открытия заставляют меня действовать.

Я начинаю со своей спальни. Притащив стремянку из гаража, поднимаюсь на нее и снимаю тот самый свадебный портрет. Тяжелая золоченая рама холодит пальцы. Я выношу его в коридор и опираю о стену. Следом идут фотографии и холсты, висящие в коридоре, гостиной и холле.

Инесса спускается вниз с Руфиной как раз в тот момент, когда я тянусь, чтобы снять очередной портрет в холле. Она приподнимает брови и замирает на нижней ступеньке.

– Дамир? Что ты делаешь? – недоуменно задает она вопрос.

– Избавляюсь от призраков, – пожимаю плечами, не оборачиваясь. – Ты была права. Прошлое здесь занимает слишком много места.

– Я не это имела в виду, – быстро говорит она, подходя ближе. – Я не хотела, чтобы ты все уничтожал. Это мать Руфины, твоя жена…

Поворачиваюсь к ней, шумно выдыхая, и провожу рукой по волосам.

– Инесса, в этом доме десятки ее изображений. Это не память, это застывшее прошлое. Я оставлю два – один в детской, чтобы Руфина знала, как выглядела мать, и один в альбоме. Остальное… остальному здесь не место. Я хочу дышать. Я хочу, чтобы ты могла дышать в этом доме, не чувствуя на себе ее постоянного взгляда.

Она молчит, но я вижу, как расслабляются ее плечи. Кивнув, она собирается вести Руфину на кухню, но та останавливается. Дочка тянет ко мне руку, показывая на пустое место на стене.

– Па-па… оу… – она запинается и хмурит лоб, подбирая слова.

– Так будет лучше, – улыбаюсь.

Она смотрит на меня серьезно, будто понимает больше, чем может сказать, и кивает.

Как только Инессы с Руфиной скрываются за углом, снимаю портрет и спускаюсь по спускаюсь вниз. Входная дверь распахивается в тот момент, когда я опираю портрет о стену. Рама глухо стукается о пол, и этот звук неприятно режет слух.

В дом влетает Зарина. Она, как обычно, выглядит безупречно, но, увидев голые стены и груду рам на полу, буквально меняется в лице.

– Дамир? Что здесь происходит? – ее грудь часто поднимается и опускается от учащенного дыхания, а глаза бегают по помещению, разглядывая бардак. – Почему портреты моей сестры на полу? Ты что, сошел с ума?

Ощущаю, как внутри поднимается глухое раздражение. Не злость, а усталость. От ее права врываться. От ее уверенности, что этот дом все еще принадлежит прошлому. Сложив руки на груди, поворачиваюсь к ней лицом.

– И тебе привет, Зарина. Просто навожу порядок. В доме должно быть место для жизни, а не только для траура.

– Порядок? Ты выбрасываешь память о Заире? – она подлетает ко мне, и я вижу, как ее глаза горят яростью. – Из-за чего? Из-за этой женщины, которая тут бегает?

Зарина резко взмахивает рукой в сторону лестницы. Поджав губы, она выгибает бровь. в этом жесте читается чистое презрение.

– Мы с Инессой вместе. Теперь она – часть моей жизни, и я не позволю тебе или кому-то еще относиться к ней неуважительно.

Замерев, Зарина хватает ртом воздух, а ее лицо краснеет от возмущения.

– Вы вместе? Ты променял память о моей сестре на какую-то няньку? Дамир, ты позоришь наш род! Что скажут люди? Ты добьешься только семейного позора! Тебя проклянут за такое бесчестие!

Я делаю шаг к ней, нависая сверху. Внутри просыпается та самая древняя, кавказская ярость, которую я привык скрывать под дорогими костюмами.

– Послушай меня внимательно, – чеканю каждое слово. – В моем доме правила устанавливаю я. Инесса – моя женщина. И если ты еще хоть раз откроешь рот, чтобы оскорбить ее или указать мне, как жить, ты больше никогда не переступишь этот порог. Позор – это твоя злоба и твое бесконечное вмешательство. Уходи. Сейчас же.

Несколько секунд Зарина смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Она явно не ожидала увидеть меня таким. Шумно сглотнув, она пятится к двери.

– Ты еще пожалеешь об этом, – шипит она, словно змея. – Ты предаешь ту, кто тебя любила больше жизни!

Ее слова меня не задевают, потому что впервые за долгое время я точно знаю, что делаю правильно. Вылетев из дома, она хлопает дверью так, что люстра издает звякающий звук.

***

Перед сном решаю навести порядок в прикроватной тумбочке Заиры, из желания закрыть еще одну «дверь». Я сам говорил Айшат ничего там не трогать, будто вещи способны сохранить ее живой.

Наверху стоят какие-то кремы с наполовину стертыми надписями, полупустые тюбики, срок которых, скорее всего, давно истек. Я без колебаний сметаю их рукой, отправляя в мусорное ведро.

В первом ящике – стопка салфеток. Под ними нахожу телефон, который сам когда-то положил сюда, решив, что здесь ему место. Экран черный, батарея села. Почему-то это удивляет, словно я ожидал, что он все еще будет живым. Подключив зарядку, кладу телефон на тумбочку и продолжаю разбирать ящик. В глубине замечаю упаковку обезболивающего.

Нахмурившись, перевожу взгляд. Не могу вспомнить, чтобы Заира жаловалась на какие-то боли. Мотнув головой, выкидываю в урну, даже не проверяя срок годности.

Из третьего ящика вытаскиваю тонкую книгу в мягкой обложке, какие-то чеки и старую заколку. Все, кроме книги, отправляется в мусорку.

Я выношу ведро, а когда возвращаюсь, снова беру телефон. Включаю его лишь затем, чтобы проверить. В этот момент палец скользит по холодному стеклу, случайно задевая иконку сообщений. Собираюсь закрыть все, но взгляд цепляется за имя.

Зарина.

Внутри что-то неприятно сжимается, хотя я убеждаю себя, что это просто переписка сестер. Ничего, чего бы я не знал. Я листаю вниз и первое сообщение неожиданно бьет больно в грудь.

Заира: «Он сказал, что командировка сорвалась. Я так злилась, ты не представляешь. Мы же собирались в клуб, я уже все придумала и даже нашла няню. А теперь опять сидеть здесь».

Читаю дальше медленно, словно надеясь, что слова сами изменятся.

Заира: «Я устала, Зарин. Она опять не спала ночью. Орала до утра. Я уже не могу. Я просто хочу тишины».

Ответ приходит почти сразу.

Зарина: «Да не сюсюкайся ты с ней. Положи в кровать и выйди. Проорется и уснет. Все так делают».

Ощущаю, как что-то внутри меня начинает трескаться, но продолжаю читать, потому что остановиться – значит оставить иллюзию нетронутой.

Заира: «Я просто не создана для этого. Я хочу быть собой, а не этой… функцией».

Зарина: «Потерпи. Это временно. Главное – не зацикливайся. Дамир же зарабатывает, значит, все нормально».

Я пролистываю ниже. Сообщения становятся длиннее. Откровеннее.

Заира: «Ты же знаешь, почему я вообще согласилась выйти за него. Не из-за чувств. Просто он живет в Питере, а это был наш с тобой шанс вырваться. Уехать от постоянного контроля родителей, от вечных запретов. Мы с тобой мечтали об этом с шестнадцати».

Дыхание перехватывает.

И в памяти вдруг всплывает момент – через пару месяцев после свадьбы Заира почти каждый вечер возвращалась к одному и тому же разговору. Она садилась рядом, клала ладонь мне на плечо и мягко, почти ласково уговаривала поговорить с ее отцом – Мурадом Касумовым.

– Скажи ему, что Зарине лучше будет здесь. Что ты присмотришь за ней. Что мне одной тяжело, – повторяла она.

Говорила, что сестре нужно развиваться, что в Петербурге у нее будет больше возможностей. И что ей самой не будет так одиноко в новом городе.

Я тогда видел в этом заботу. Сестринскую привязанность. Верил, что она просто скучает по дому.

Помню, как все-таки позвонил Мураду. Как убеждал его, что возьму ответственность, что Зарина будет под моим присмотром, что ей здесь безопасно. Он согласился не сразу. Долго задавал вопросы, проверял, уточнял. А потом неожиданно одобрил переезд. И даже купил Зарине однокомнатную квартиру, чтобы она жила отдельно, «как положено».

Я тогда гордился собой. Думал, что помог семье жены. Что укрепил доверие. А теперь понимаю: это был их план. Их общий побег. Я просто оказался удобным инструментом.

Заира: «Я никогда его не любила, Зарин. Он просто… удобный и надежный. Я думала, что буду жить в достатке, путешествовать, заниматься собой. А он уже через год начал говорить про ребенка. Про «настоящую семью». Я не ожидала, что все так быстро станет серьезным».

Экран плывет перед глазами.

Она никогда меня не любила.

Эта мысль сначала звучит глухо, почти беззвучно, а потом вдруг становится оглушительной. Никогда. Ни в самом начале. Ни потом. Ни в те вечера, когда я возвращался с работы и приносил ей цветы.

Я был удобным и надежным.

Не любимым.

Шок накрывает волной. Столько лет я верил, что между нами было что-то настоящее. Не страсть – я не был наивен. Но уважение. Привязанность. Тихая, взрослая любовь. Я защищал этот образ, строил вокруг него свою вину, свою верность, свою скорбь.

А для нее это был билет. Побег. Расчет.

В груди становится пусто. Не больно, а именно пусто. Словно изнутри вынули что-то важное, а я даже не заметил, когда это произошло.

И тогда возникает другой вопрос. Гораздо страшнее.

А я?

Я любил ее?

Или я тоже любил идею? Правильный брак. Красивую жену. Спокойный дом. Соответствие ожиданиям отца.

Вспоминаю нашу свадьбу. Ее холодные пальцы в моей руке. Вспоминаю, как чаще говорил о будущем, чем о чувствах. Как считал, что стабильность – это и есть любовь.

Была ли это любовь?

Я не нахожу ответа.

Только тяжелая тишина внутри. И осознание, что, возможно, мы оба жили рядом, делили один дом, одну постель, одни планы, но так и не узнали друг друга по-настоящему.