Глава 48. Не как друзья

Они медленно побрели по тропинке, ведущей от домиков на центральную аллею лагеря. Тропинка была такой узкой, что их плечи невольно соприкасались. Затем, не сговариваясь, оба молча свернули на дорожку к морю.

Оказавшись на пляже, Дамир, всё так же не говоря ни слова, стянул с себя спортивную куртку и бросил её на гальку, жестом предлагая Вите присаживаться.

— Не замёрзнешь? — спросила она, покосившись на его белеющую в ночи футболку и зябко поёжившись: со стороны моря тянуло свежестью и влагой.

— У меня же кровь горячая, татарская, — отшутился он.

Вита послушно опустилась на куртку. Дамир плюхнулся рядом, и её действительно обдало жаром его тела — она ощущала это даже через свою ветровку, как будто прислонилась боком к горячей печке.

На некоторое время оба снова замолчали, вслушиваясь в глухой шелест волн, накатывающих на берег. Было очень темно, безлунное небо тускло мерцало крошечными точками звёзд, но они почти не давали света. Наконец Вита решила нарушить молчание.

— Как прошёл первый день в лагере? — спросила она.

Дамир пожал плечами:

— Да всё как обычно. И в прошлом году так же было, и в позапрошлом… Единственное новое — то, что вы с Аминкой в этот раз тоже приехали.

— И как Амина? Нормально влилась в лагерную жизнь?

— Ну, поплакала немножко, конечно, — Вита услышала нежную улыбку в его голосе. — Всё-таки, впервые уехала из дома так далеко и надолго… Я заглянул к ней перед сном, она мне на шею бросилась и ревёт: «К маме хочу! Домой хочу!» Пришлось успокаивать и обещать, что к концу смены она будет рыдать уже по другой причине — потому что жаль будет уезжать отсюда.

— Бедняжка, — Вита покачала головой. — Надеюсь, она быстро адаптируется. Но, конечно, расставаться с мамой — это всегда стресс. Тем более, в её возрасте… Может, ей стоит пока пожить с тобой?

— Ещё чего! Привыкнет, — уверенно заявил Дамир. — А будет за меня цепляться — так и не приспособится. Ей надо наоборот поскорее вливаться в общую отрядную жизнь. Тем более, мы живём в одной комнате с Тимуром, куда нам ещё Аминку? Карпекин храпит так, что стены трясутся — ещё с тех пор, как мы сюда в детстве ездили.

Вита засмеялась.

— А ты сама как? Сильно всё изменилось по сравнению с тем, что было раньше? — спросил Дамир.

Она добросовестно задумалась.

— Пока не очень поняла. С одной стороны, всё такое знакомое, практически родное, что аж страшно делается. А с другой… я уже не подросток, а наставник, и от этого лагерная жизнь воспринимается совершенно под другим углом, достаточно непривычным и даже пугающим. Тебе-то хорошо, — усмехнулась она, — ты уже не первый год сюда ездишь как хореограф, давно привык… А мне сложно избавиться от образа маленькой девочки и стать взрослой тётей, которая ведёт себя соответственно дате рождения в паспорте.

— Ерунда! Будь самой собой, — посоветовал Дамир. — Не надо примерять те или иные образы… веди себя так, как тебе хочется в данный момент. Дети и так в восторге от знакомства с крутой писательницей, я же видел, сколько народу к тебе записалось. А если ты признаешься им в том, что сама до сих пор ощущаешь себя такими же, как они… думаю, это ещё больше расположит их к тебе. Сделает своей в доску!

— И когда ты успел стать таким умным? — она шутливо пихнула его в бок.

— «Стать»? Клевета, я всегда таким был! — притворно возмутился он.

— Ну, а как прошёл твой день? — спросила она. — К тебе, между прочим, тоже записалась целая толпища, к тому же в основном одни девчонки! Как ты с ними справляешься?

— А, фигня, что пять человек, что пятнадцать, что пятьдесят — нет разницы, — отмахнулся он. — Там уже с первого занятия понятно, кто действительно хочет научиться танцевать, а кто так… пришёл чисто потусоваться и покрасоваться. Таких я стараюсь, пока не поздно, спровадить к другим наставникам. Мне лентяи и халтурщики в группе не нужны.

— Ох, суров, Дамир Ильдарович, — она хихикнула.

— Да я вообще тиран и гад. Меня иногда приглашают в жюри всяких-разных местных детских и юношеских танцевальных чемпионатов… Так вот, все участники меня просто ненавидят, потому что я никогда не завышаю оценки — ни из каких-то личных симпатий, ни из жалости. Ставлю то, что заслужили.

— Ты и правда злюка, — Вита фыркнула. — Хотя где-то понимаю, меня однажды позвали в жюри одного литературного конкурса для начинающих авторов… я подумала-подумала и отказалась. Потому что если там будет графомань — я не смогу сказать участнику прямо, что это графомань. Но и хвалить эту писанину не стану.

— А ты действительно считаешь, что Димка был талантливым писателем? — спросил вдруг Дамир. — Или это больше твоё личное отношение к нему?

— Безусловно, он талантище, — не задумываясь ни на секунду, кивнула Вита. — Я восхищаюсь его книгами и искренне считаю, что они должны увидеть свет.

Она имела в виду разговор с Димкиной мамой. Незадолго до отъезда в лагерь они с Дамиром навестили Аллу Петровну, как и собирались. Она приняла их очень тепло, они пили чай, разговаривали… а потом тема беседы как-то незаметно вырулила на истории, которые Димка писал.

Узнав о том, что Вита известная писательница, Алла Петровна робко спросила её, нельзя ли каким-то образом издать книги её сына — хотя бы за свой счёт, чтобы сохранить память о нём и у других людей тоже. Вита сказала ей, что торопиться печатать тираж за собственные деньги точно не стоит, и обещала показать Димкины рукописи в своём издательстве нужным людям. Ей казалось, что она никогда не забудет, какой болью и одновременно радостной надеждой вспыхнули глаза Аллы Петровны…

— Да, Димка — крутой писатель, — с уверенностью подтвердила Вита, по-прежнему упорно избегая говорить о нём в прошедшем времени. — И это вовсе не потому, что мы с ним… — смутившись, она не закончила фразу.

— Вы с ним, — задумчиво и медленно повторил Дамир. — Знаешь, наверное, нехорошо так говорить, но… даже сейчас, спустя столько лет, когда я думаю о вас с Шаповаловым, то страшно ревную.

Вита чуть не задохнулась.

— Ревнуешь?!

— Ну да. Я говорил тебе тогда, и могу повторить сейчас: ваша пара с Диманом… это было настолько странно и необычно для меня, что я так и не смог это окончательно принять. Как будто он тебя у меня украл!

— А не охренел ли ты, Нигматулин? — неподдельно возмутилась Вита. — На минуточку, это ты первый замутил с Дариной, из-за чего я резко отошла для тебя на второй план. Или «вы не понимаете, это другое»?

— Да нет, наверное, это то же самое, — вздохнул Дамир. — Признаю, что вёл себя, как эгоистичная скотина. Но ты и Шаповалов… это было выше моих сил.

— А сейчас-то почему ревнуешь? — Вита всё ещё не верила, что он сказал это всерьёз.

— Не знаю. Ты до сих пор говоришь о нём с такой нежностью, с такой… любовью.

— Я… — Вита набрала в лёгкие побольше воздуха. — Я никогда не любила Димку настолько, насколько он этого заслуживал.

— А своего нынешнего парня? — спросил вдруг Дамир. — Его ты любишь?

— Славика? — растерялась Вита.

— Ну, не знаю… у тебя их много? Тот, которому ты обещала переслать Димкины рукописи. Ты же сказала Алле Петровне, что твой молодой человек работает в издательстве.

— Да… — Вита совсем смутилась. — Да, это мой парень.

— Зачем тогда врала мне раньше, что свободна?

— Я не врала, — пролепетала она. — Точнее, я говорила только о том, что не замужем. Но это… это же правда.

— Знаешь, тогда, на Русалочьем берегу, твоё поведение вообще никак не намекало на то, что у тебя есть парень.

Кровь бросилась ей в лицо, и Вита возблагодарила бога за то, что здесь было так темно.

— Скажешь, нет? — безжалостно продолжал допытываться Дамир. — Ты не вела себя как несвободная девушка, когда я тебя целовал… если ты понимаешь, о чём я.

— Перестань, пожалуйста, — взмолилась она, чувствуя, что сейчас умрёт от стыда. — Я тогда сама не понимала, что на меня нашло. Я… я просто растерялась!

— Настолько растерялась, что забыла о существовании Славика? Честное слово, я ему не завидую, — насмешливо протянул Дамир.

— То, что было между мной и тобой тогда — ошибка, — выдохнула она еле слышно. — Мы же решили, что надо всё забыть и продолжать общаться, как друзья. Как раньше, — жалобно докончила она.

Дамир резко повернулся к ней, и она почувствовала его горячее дыхание на своей щеке.

— А если я больше не хочу — как друзья? — отчаянно и зло спросил он. — Если я не хочу — как раньше?