ГЛАВА 21

На следующий день Исгерд обнаружила, что нижний этаж опустел. Обе комнаты были заперты, а Бранта и Ролана простыл и след. Ощущение потери тоскливо тянуло в груди. Она по-прежнему видела Ролана на занятиях, но всегда вдалеке. И стоило Исгерд приблизиться к нему даже невзначай, тот мгновенно уходил. Исгерд не пыталась с ним заговорить. Парк Академии накрыл первый, пока ещё тонкий слой снега. Крупные хлопья продолжали сыпать день за днём, и сколько бы ни старались дворники, победить сугробы не могли. Исгерд теперь реже выходила из комнаты. Свободное время она проводила над книгами, лишь иногда выбираясь полетать под тренировочным куполом – садиться в собственный звездолёт было тяжело. Стоило дотронуться до холодного металла, как в памяти всплывали прикосновения горячих рук Ролана, сильных и сухих, их движения внутри железной птицы и его улыбка – адресованная ей. Зима прошла в тишине и молчании. Волфганг, видимо, довольный тем, что невеста больше не пытается перечить, оставил её в покое. Они вместе завтракали и ужинали, обменивались малозначимыми замечаниями о погоде и иногда – о политике, а потом расходились по своим комнатам. Однако с наступлением весны Исгерд ощутила, что ей не хватает движения, и время, которое раньше отводила на лётные тренировки, теперь стала уделять фехтованию. Они с Волфгангом всё чаще пересекались в тренировочном зале – Волфганг слыл первым фехтовальщиком, и, столкнувшись с ним несколько раз в поединке, Исгерд быстро поняла, что драться с таким противником довольно тяжело. Она ни разу не выиграла бой. Волфганг с клинком в руках казался автоматом с ледяным равнодушным взглядом, каждый удар которого попадает точно в цель. – Хотела бы я добиться такого мастерства, – призналась как-то, не удержавшись, Исгерд и впервые за всё время знакомства увидела на губах Волфганга искреннюю улыбку. – Благодарю, – сказал тот, – вы близки. Но импульсивность иногда вас выдаёт. Исгерд нахмурилась – ей не нравилось слышать подобные обвинения на свой счёт, но спорить не стала. Волфганг предложил вместе отправиться домой, и Исгерд согласилась. С тех пор они стали ждать друг друга после занятий каждый день. А ещё через некоторое время Волфганг предложил: – Мы с вами уже столько знакомы… Может быть, проведём время вне Академии хотя бы раз? Исгерд согласилась, потому что ей, привыкшей всюду сопровождать Консула в командировках, давно уже осточертело находиться в четырёх стенах. Волфганг заказал такси, так что оба оказались в равном положении – на заднем сидении. Однако почти всё время поездки провели в тишине. Исгерд смотрела, как проплывают за окном, блистая многообразием цветов, небоскрёбы и особняки – то хрустальные на вид и создающие иллюзию прозрачности, то громоздкие и не пропускающие света, то изящные и словно парящие в воздухе. Всеохватывающей сетью, руками строителей наброшенной на завораживающий пейзаж земли, простирались купола обсерваторий и комплексы выставочных центров, исследовательских лабораторий, жилых кварталов, парков, наполненных зеленью листвы и яркими красками цветов. Невысокие, с классическими фасадами, украшенными мраморными колоннадами и скульптурами, олицетворявшими лики Звёзд, дома сменялись устремлёнными ввысь силуэтами из стекла и пластика, кое-где виднелись между этих колоссов маленькие, казавшиеся хрупкими, как гнёзда птиц или соцветия растений, личные коттеджи. Шпили уходивших ввысь башен – звёздных маяков, радиовышек и монументов – поднимались над землёй на десятки миль. Зелень заполняла улицы. Не вмещаясь в пределы парков, она высовывалась из окон, свисала со стен и террас, оплетала перекинутые через улицы кружевные мосты, образуя висячие сады. Блистающее многотравье, как волна, захлестнуло улицы, тротуары, входы в дома, соревнуясь с красотой вьющихся лоз, свисающих с балконов настурций и украшавших скверы акаций и хризантем. Прозрачные струи воды, отражая солнце, бушевали и пенились в фонтанах, журчали и переливались в чашах искусственных родников и прудов. Наконец аэрокар замер у входа в одно из высотных зданий, и, выбравшись наружу, Волфганг предложил руку Исгерд. Та не стала спорить, хотя и испытала напряжение от этого жеста, чётко обозначавшего её роль. – Ваше благородство порой выглядит излишним, – сказала она, когда они уже вошли в здание и заняли место за одним из столиков в просторном зале ресторана. – Оно неизбежно. Таков мой удел – везде и всегда быть сыном Константина Рейнхардта. Исгерд повела плечом. – Не хотелось бы вас обижать, Волфганг… но вам не кажется это несколько… несовременным? Оглядитесь по сторонам, эти церемонии давно не имеют значения ни для кого, кроме двух десятков человек, входящих в Сенат, и их семей. – Именно это, – Волфганг аккуратно постелил салфетку на колени такими же отточенными движениями, которые Исгерд уже отметила за ним в бою, – отличает нас от всех остальных. Ужин проходил приятно и тихо. Волфганг мало говорил, но на него было приятно смотреть. Исгерд старалась его не задирать и по большей части оглядывалась по сторонам – она начала уже забывать, чем живут люди за пределами Академии. Окна ресторана украшали тяжёлые пурпурные гардины с золотыми кистями – слишком массивные и вычурные на её вкус. Стюарды в белых сорочках сновали между столиками, прямые, как будто спину им поддерживали деревянные колышки. А на дальней стене, над небольшой сценой, где сейчас играл маленький оркестр, в витиеватой вызолоченной оправе висел портрет госпожи Консула. Волфганг покосился туда, куда был направлен взгляд его невесты, и лёгкая насмешливая улыбка заиграла на его губах: – Она ведь всего лишь Первый Консул. Даже не Президент. Вам не кажется, что подобные проявления любви – чрезмерная честь? Исгерд пожала плечами. – Я же не спрашиваю, заслужил ли ваш отец право путешествовать в кортеже с двумя десятками дам и охраной, состоящей из личной гвардии в алых кителях? – Мой отец, – сухо и отрывисто произнёс Волфганг, – потомок семи поколений благороднейших людей. – Я не сомневалась, что его главная заслуга – родиться из самого благородного чрева во всей Гесории. Давайте оставим этот разговор. Ни к чему хорошему он нас не приведёт. Остаток вечера никто из них не испытывал желания заводить разговор о чём бы то ни было. И только когда они садились в аэромобиль, Волфганг, распорядившись отвезти их в Академию, сказал, не глядя на спутницу: – Я хотел бы познакомить вас с отцом. Исгерд стало смешно. Это выглядело почти как просьба руки и сердца – только без сердца и без просьб. – Когда вы хотите это сделать? – спросила она. – Возможно, на выпускном балу. Исгерд задумалась. – Лучше пораньше, – сказала она, – не стоит вашему отцу беспокоиться и прилетать на бал. Будет много людей… и мало ли что произойдёт. Лучше давайте вместе слетаем к нему. Волфганг кивнул, признавая её правоту. Ролан тоже скучал. Он то и дело ловил себя на том, что выглядывает Исгерд в толпе других учеников – но простить её всё-таки не мог. У него не укладывалось в голове, как можно доложить начальству о деле столь пикантном, касающемся только их троих. Они с Брантом по большей части проводили время вдвоём. И как-то в середине зимы, когда в окно постучали с обратной стороны, Ролан, подумав, что это Брант выбрал такой необычный способ проникнуть в дом, пошёл открывать. Однако вместо этого обнаружил, что по другую сторону подоконника висит серебристый открытый кар, и за рулём сидит Луана – его несостоявшаяся невеста. В дорожном комбинезоне она выглядела всё такой же хрупкой, как и в бальном платье. Непослушные чёрные локоны оказались собраны на затылке, но несколько выбившихся прядей обрамляли лицо, подчёркивая его нежность и красоту. – Доброй ночи, – сказала она. – Доброй ночи, – Ролан высунулся наружу и огляделся по сторонам – не видит ли их кто, – вам никто не говорил, что нехорошо пробираться в спальню к малознакомым мужчинам по ночам? Луана улыбнулась, но не смутилась. – Мне нужно было с вами поговорить, – серьёзно сказала она, – прогуляетесь со мной? Поколебавшись, Ролан выбрался наружу и запрыгнул в кар рядом с ней. Луана вела спокойно и гладко, не допуская ошибок, но и не стараясь продемонстрировать свои умения. Если бы деревья и кустарники не проплывали под днищем кара, Ролан и не подумал бы никогда, что они движутся, а не зависли на месте. Она остановила кар над утёсом, в том месте, куда и сам Ролан любил приходить, чтобы посмотреть на океан. Убрала руки с руля и замерла. – Вы отказались вступать в брак, – тихо произнесла она. – Да, это так. Я не стану жениться без любви. Пальцы Луаны сами собой сцепились в замок. – Если вы откажетесь сыграть свадьбу, меня выдадут за вашего брата. Я не хочу становиться его женой. Ролан молчал. Он не смотрел на ситуацию с этой стороны. – Вас не смущало это, – сказал он, – когда речь шла о браке со мной. Потому что я старший сын? – Нет, – Луана сглотнула, не в силах говорить, но всё-таки заставила себя продолжить, – потому что… вы разбудили незнакомое чувство у меня в груди. Я хочу стать вашей супругой, Ролан! – она обернулась и умоляюще посмотрела на него. Ролан молчал. Кто-то другой мог бы сказать, что она совсем не знает его – но Ролан понимал: знание идёт от рассудка, оно не имеет значения, когда смотришь на кого-то вот так. – Ничем не могу помочь, – сухо сказал он и отвернулся от неё. Сделал глубокий вздох. – Пожалуйста, верните меня домой. Луана опустила взгляд и некоторое время смотрела на свои сцепленные кисти. Потом молча положила их на руль, завела мотор и повернула кар к жилым корпусам.