Глава 14

Проникнуть в разум живого существа, умеющего мыслить, – это не то же самое, что прочитать открытую книгу от лица автора. Порой чужое сознание – это клубок, сотканный из причудливых, на первый взгляд, бессвязных нитей, соединенных совершенно неожиданными переходами. Китарэ никогда не использовал свой дар, чтобы уходить глубоко в слои сознания. Он либо вычленял поверхностные нити мыслей, стремлений, желаний, чувств, либо изменял их же. Он всегда знал, чувствовал, что, касаясь чужого сознания, он ходит по краю глубокого колодца. Один шаг – и он легко проникнет глубже, чем кто-либо в состоянии себе это представить, вот только как среагирует на подобное падение его второе «я»? Этот вопрос оставался без ответа. Но он никогда не боялся чужих душ, точно зная, как и с кем необходимо обходиться, чтобы получить желаемое и не навредить. Соскальзывая внутрь сознания Ив, он, будто уносимый легким ветерком лепесток, кружился в свободном падении, погружаясь на самое дно, в ту часть ее сознания, о существовании которой Ив и сама могла не подозревать. Мимо проносились образы ее воспоминаний, но сейчас он не желал концентрироваться на них, потому просто проходил сквозь, уходя все глубже и глубже. Отбрасывая в сторону яркие вихри эмоций, чувств, переживаний. Не сейчас. И даже если ему интересно, он не должен. Не имеет права на чувства, которые ему не принадлежат. С каких пор он стал таким принципиальным? А самое главное, с каких пор ему вдруг стало интересно, о чем она думает? Переживает? Тут было так темно. Он и не подозревал, что темнота может быть осязаемой. Странное место: холодное, темное, стылое. И впрямь похоже на дно глубокого колодца. Он стоял в полнейшей, непроницаемой тишине. В реальности такой тишины не бывает. Он о подобном не слышал и не испытывал такого прежде. Она окутывала его, точно глухое, непроницаемое покрывало, словно отгораживая и закрывая от всего мира. Так было ровно до тех самых пор, пока откуда-то сверху до него не донеслись странные приглушенные всхлипы или стоны. Он и сам не понял, что это. Вот только стоило поднять голову, чтобы попытаться понять, откуда исходит звук, как он увидел перед собственным лицом прядь белоснежных волос, будто парящую в невесомости. И только в этот момент осознал, что сейчас он на дне то ли озера, то ли какого-то иного водоема. Одежда, такая же светлая, как и его волосы, парила вокруг его тела, начиная отливать серебром в свете луны, чьи скупые лучи все же проникали сквозь толщу воды. Он решительно оттолкнулся, начиная загребать воду руками, помогая себе подняться к поверхности. Казалось, он плыл и плыл, но в то же самое время оставался на одном месте, пока его ладони вдруг не ощутили ночную прохладу, а следом не вынырнул и он сам. Вокруг царила студеная ночь. Небосвод был усыпан бесчисленными звездами, которые почему-то то и дело передвигались, будто живые, переползая с одного конца неба на другой. Это выглядело жутко, странно, неестественно. Китарэ завертел головой, пытаясь понять, где он сейчас. Но скупое сияние живых звезд подсвечивало лишь водную гладь озера и небольшую кромку суши, которая его окружала. И вновь до его слуха донесся тихий всхлип. Такой жалкий, тонкий, что невозможно было понять, какому существу он принадлежит. Но, по крайней мере, теперь он определился с направлением и тихо поплыл в нужную сторону. Он не сразу сумел разглядеть ее в царившей вокруг мгле. Такая крошечная фигурка не могла принадлежать взрослой Ив. У самой кромки воды сидела маленькая девочка. Она обнимала себя за плечи, уткнувшись лицом в колени, и тихо всхлипывала. На вид этому ребенку было не больше пяти оборотов. Приближаясь к ней, он не знал, как начнет разговор. Даже несмотря на то, что это подсознание взрослой девушки, это глубинное «я» принадлежало совсем еще ребенку. Он развел руки в стороны, помогая себе придвинуться к ней, и впервые от его действий раздался звук. Всплеск воды услышала и девочка на берегу. Она испуганно встрепенулась и подняла лицо, глядя прямо туда, где сейчас был Китарэ. Ее огромные черные глаза, полные слез, точно стрела, выпущенная рукой искусного лучника, заставили его сердце болезненно сжаться. Она смотрела на него, а потом резко встала, подобрала складки своего голубого платья и уже готова была кинуться бежать. – Постой, Ив, – позвал он ее. Девочка настороженно замерла, будто не ожидая, что кто-то может знать ее имя. – Я не причиню тебе вреда, – тихо сказал он, мысленно возвращая себе осознание того, что место, где он находится, – это его стихия, а значит, он может управлять происходящим. В тот же миг он оказался рядом с ней в сухой и чистой одежде, которая почему-то все еще была белого цвета с едва заметными серебристыми узорами. Он осторожно опустился напротив нее так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне, и со всей возможной нежностью осторожно вытер слезы с ее щек. – Почему ты одна? – тихо спросил он. Некоторое время она молча рассматривала его, словно пытаясь увидеть что-то столь нужное ей сейчас. – Я всегда одна, – ответила маленькая Ив, взглянув ему прямо в глаза. – Почему ты здесь? Сюда нельзя никому приходить. – Почему ты всегда одна? – Просто, – замялась она, – это место для меня. Только я должна быть здесь. – Должна? – Китарэ зацепился за это слово, понимая, что подсознание может искажать действительность, заменяя ее восприятием, но врать ни эвей, ни человек в таком состоянии не может. – Разве должна такая маленькая девочка жить в темноте? Она вновь молча смотрела на него. Ее огромные черные глаза казались темнее даже той необъятной ночи, что царила вокруг. Столько всего плескалось на самом их дне, что невозможно просто разглядеть, понять и воспринять. В эту тьму можно лишь упасть и ощутить. Только сейчас он понял, что, пока говорил с ней, она немного отступила назад. Теперь он видел лишь ее лицо и ничего больше. Крошечное тело Ив словно растворилось во тьме. Казалось, еще один шажок, и она полностью скроется от него. Он двигался очень медленно, как если бы дело касалось маленькой бабочки, которую могло спугнуть любое его неосторожное движение. Китарэ аккуратно положил свою ладонь на крошечную ручку Ив и слегка сжал, подтягивая ее к себе. Девочка неохотно, но придвинулась к нему. – Если не хочешь рассказывать, то не надо, – заверил он ее. – Но, может быть, ты побудешь немного со мной? Мне так страшно тут. – Правда? – Глаза девочки в удивлении распахнулись, а на губах появилось некое подобие улыбки. – Тебе страшно? Но ты такой большой! И в тебе есть свет, разве ты можешь бояться темноты? – Ее тонкие пальчики коснулись его светлых волос, проводя по ним. Китарэ ощутил странную тянущую боль в солнечном сплетении, будто заныло где-то глубоко в душе, откликаясь на ее прикосновение. – На самом деле я жду здесь кое-кого, – прошептала она ему на ухо так, словно это был самый большой секрет на свете. – Но он не придет, – покачала она головой. – Почему? Я бы на его месте обязательно пришел. Малышка Ив вновь улыбнулась, но как-то по-осо-бенному горько и печально, тяжело вздохнула и подошла к Китарэ уже сама, беря его за руку. Вот только смотрела она теперь не на него, а куда-то ему за спину. Он и сам обернулся, следуя за ее взглядом, чтобы увидеть, как горизонт окрасило зарево пожара, разрезая тьму вокруг ярко-оранжевыми всполохами. – Ты покажешь мне, что там произошло? – тихо спросил он, продолжая удерживать ее ладошку. Стоило ему спросить об этом, как ее рука с силой сжала его ладонь, а сама девочка с несвойственной ребенку силой дернула его на себя, заставляя обернуться. Ее глаза больше не были черными. Теперь на него смотрели темно-красные глаза огненного дракона, который ко всему прочему был еще и очень зол. – Нет! – закричала она с такой силой, что Китарэ показалось, что мир вокруг задрожал, словно был сделан из стекла. Она дернула его на себя и со всей силы толкнула в грудь. Этот крошечный ребенок обрушил на него всю свою ярость и отчаяние так, что Китарэ и сам не понял, как ей удалось его отбросить обратно на дно темного озера. На миг он потерялся, запутавшись, где должно быть дно, а где верх. Он просто стал грести, чтобы в следующую секунду открыть глаза и тут же болезненно сощуриться от слишком яркого света, что не давал ему толком разглядеть, где он и что происходит. – Тихо, тихо, – заботливо прошептал кто-то, склоняясь над ним. Китарэ не сразу признал мужчину, что сидел рядом с постелью, где он лежал. – Тихо, девочка, я знаю, что больно, но надо терпеть. Надо только терпеть. Этот огромный мужчина, которого Ив звала Рэби, сейчас держал его ладонь, едва касаясь, поглаживал кисть. Из горла Китарэ вырвался сдавленный стон. Только сейчас он понял, что все это время его сотрясают беззвучные рыдания. Тело горит так, словно его положили прямиком на раскаленную сковородку и без конца переворачивают на ней. Рэби вновь взглянул на него. Он старался улыбаться, но от этого еще больше казалось, что этот огромный мужчина готов вот-вот расплакаться. – Давай я почитаю тебе, хочешь? – предложил он. – Не уходи, – прошептали губы Китарэ, когда он понял, что Рэби собрался подняться, чтобы взять книгу. – Хорошо, хорошо, – тут же закивал он, стараясь как можно тише шмыгать носом, чтобы не испугать ту, с кем разговаривал. То, что Китарэ выбросило аккурат в воспоминания Ив, он уже понял. Тут не было образов сознания, потаенных лабиринтов и знаков. Это была просто память. Он видел глазами Ив, чувствовал то, что ощущала она сейчас. Он уже знал, что она не знает, кто этот мужчина, который сидит с ней днем и ночью, когда ей так страшно, больно, одиноко. Но он был единственным, кто был рядом. Приходила женщина. Посмотрела на нее, что-то фыркнула и ушла. Приходили двое детей – мальчик и девочка, они смотрели на нее, пока Рэби ходил за отваром. Девочка сказала, что славный урод получится. Мальчик согласился с ней, и они долго хихикали, думая, что она ничего не слышит и спит. Но этот огромный, на первый взгляд, немного пугающий мужчина не отходил от нее. Он гладил ее руку там, где не болело, разговаривал с ней, кормил, менял бинты, когда она не могла терпеть и плакала в голос. Он был рядом, не отпуская ее руки. «Все пройдет, все пройдет», – без устали шептал он ей, и эти два простых слова убаюкивали и успокаивали ее. Она засыпала под эти слова каждую ночь. Китарэ будто в один миг окунулся в чужие воспоминания, понимая их так, как чувствовала Ив. Однажды, когда ей стало гораздо лучше и бинты уже можно было снять, чтобы кожа лучше заживала, дождавшись, когда Рэби уйдет за едой для нее, она поднялась с постели впервые за долгие недели. Ее тело мотало в разные стороны, ноги совсем ослабли и отказывались держать тело. Опираясь о стену, она подошла к зеркалу, что висело в дальнем углу комнаты. Это было ее первое воспоминание о себе. Первый осознанный образ того, как она выглядит. Кто она. Китарэ видел глазами Ив отражение маленькой девочки с короткими, едва отросшими волосами. Ее огромные черные глаза на измученном бледном лице холодно и отстраненно смотрели на обезображенное ожогами и едва зажившими шрамами тело. Он ощущал странную пустоту в ее душе, словно в этот самый момент огромный огненный дракон, что был так решительно настроен бороться до самого конца, вдруг уснул на самом дне того темного озера, которое он видел ранее. – Зачем ты встала? Тебе еще рано! – Голос Рэби, раздавшийся с порога комнаты, доносился словно сквозь толщу воды. – Какой идиот повесил его тут! – кричал он, беря ее на руки и загораживая собой ее собственное отражение. – Старая сука! – шипел он. – Я тебе устрою, дрянь! – продолжал он ругаться себе под нос, укладывая Ив обратно в постель. – Это все заживет, поняла? Посмотри на меня, Ив, посмотри! Ты слышишь меня? Слышишь?.. – Ты слышишь меня? Китарэ? Ты как? Эй! – Встревоженное лицо Ив, которая неустанно теребила его за запястье, было первым, что он смог увидеть, придя в себя. Кажется, он здорово напугал ее. Как давно он вернулся? – Все хорошо, Ив, – наконец сказал он, положив свою ладонь на ту самую руку, которую так осторожно гладил когда-то Рэби, желая успокоить ее, когда не мог ни обнять ее израненное тело, ни забрать ее боль. * * *Я смотрела на его ладонь, которая сейчас осторожно сжимала мою, и только в этот самый момент начала понимать, что он знает, кто именно сидит перед ним. Сколько он успел увидеть? Что думает сейчас? Насколько это его шокировало? Может быть, он не в себе или уже просыпается Аши, раз он все еще держит мою руку? – Я не дурак, Ив, – немного печально и устало улыбнулся Китарэ. – Ив девушках я все же кое-что смыслю, – тяжело вздохнул он. – Ты знал? – едва слышно прошептала я. Уголок его рта изогнулся в усмешке. – Почему я должен злиться, если ты стала частью моего Ожерелья? Какая разница, – вновь тяжело вздохнул он, будто с усилием моргая и продолжая фокусироваться на мне, – какого ты пола? Конечно, и впрямь разницы нет. Его последние слова больно укололи меня, но я привыкла игнорировать то, что ранит мою женскую суть. – Я не хотела обманывать… – вдруг сказала я, хотя зареклась оправдываться. Он и так должен был это знать. – Я знаю, я слышал. – Он широко зевнул. – У меня не вышло. – Его фразы становились все более короткими и рублеными, казалось, что сам процесс речи ему в тягость. – Надо поспешить. И прежде чем я успела его остановить, этот неугомонный наследник, точно последний забулдыга, сделал несколько шагов по направлению к цепям, но, так и не достигнув цели, ничком рухнул на пол. Даже я болезненно сморщилась, только представив, что там теперь у него вместо лица. Каменный пол все ж таки… – Лучше бы подушки подложил, – прошептала я, бросив пренебрежительный взгляд на цепи, что он с такой любовью приделал в центре комнаты. Как ни странно, когда он коснулся моего сознания, я не почувствовала никаких изменений внутри. Можно сказать, я хорошенько выспалась под его присмотром. Никакой слабости или еще чего-нибудь близко похожего. Легко поднявшись с одеял, я подошла к Китарэ, осторожно перевернула его на спину, достала из кармана брюк носовой платок и, скрутив из его уголка жгутик, сунула в его разбитый нос. – Хотя бы не сломал. – Я покачала головой, взяла его за ноги и потащила к одеялам. Все же хорошо, что здесь были одеяла. Подкатить его на них было гораздо легче, чем затаскивать на кушетку. Я осторожно, насколько это вообще было возможно, уложила его. Разумеется, я не собиралась его приковывать никакими цепями. Тем более Аши знал все, что видел Китарэ, и, думаю, многое из того, что он увидел в моем подсознании, ему было понятнее и ближе. Я хотела поговорить с ним об этом… Ну и еще о том, что именно видел Китарэ. Насколько сильно мне можно начинать краснеть в его присутствии? Пока Аши не очнулся, я решила осмотреть «убежище» Китарэ. Интересно, зачем ему вообще понадобилось использовать бывший склеп? Неужели кто-то на территории храма посмел бы потревожить наследника в его покоях без разрешения? Хотя кто их поймет, этих императоров. Я никогда не страдала от повышенного внимания. Скорее уж от его отсутствия. Хотя сейчас это лишь частица моего прошлого, но когда-то, особенно после пожара, когда я не помнила, кто я, это сильно ранило. Я не понимала, что со мной не так, почему все так сторонятся меня, пока не пришла к выводу, что главная причина – это уродство. До сих пор я очень боюсь, что кто-то будет слишком пристально всматриваться в мои шрамы. Этот страх стал частью меня, которую я стараюсь игнорировать, поскольку он такой же бессмысленный, как и все в моей жизни до встречи с Китарэ. И нет, я не имею в виду, что мои чувства к нему что-то сильно изменили. Если поразмыслить, то они такие же жалкие, как попытки скрыть свои недостатки. Просто рядом с ним у меня появилась цель… Это несоизмеримо больше для кого-то вроде меня. Задумавшись над странными сценами из прошлого, которые ни с того ни с сего всплыли у меня в памяти, я подошла к одной из стен, где висели крошечные картинки. Можно сказать, это были клочки серой бумаги, на которых углем были нарисованы моменты, которые показались автору особенно памятными и интересными. Хотя мне оставалось только догадываться, что для Китарэ было памятного в стеклянной банке с жуками. Или в том, как двое ребят сидят у кромки воды. Но, должно быть, это было чем-то важным для него. Лица разглядеть невозможно, только два силуэта со спины. – Иногда я показываю ему сны, – прошептал мне на ухо Аши, когда его ладони как-то собственнически легли мне на талию, притягивая меня к себе. Он двигался совершенно бесшумно, менялся даже тембр его голоса, так что я сразу узнавала его. – Сны? – Да, красивые сны, которые надолго заставляют его задумываться о них. Иногда он рисует то, что помнит. Он говорил, а я чувствовала, как его губы едва касаются моей шеи, посылая рой мурашек по телу. И несмотря на то что такие его прикосновения опьяняли, я понимала, что должна быть собранна. Как-никак, но нехорошо же крутить роман за спиной Китарэ с его отражением? Парящие, о чем я только думаю?! – О чем они? – спросила я, чтобы немного отвлечься. – О нас, – просто ответил он, а я невольно забыла, как дышать. «О нас» – это о нас из детства? Того самого детства, когда он вернул меня с той стороны Полотна? – Это, – прошептала я, проведя пальцами по темным силуэтам детей, нарисованным на берегу лесного озера, – мы? – Я попыталась обернуться так, чтобы увидеть лицо Аши. Его хватка чуть ослабла, и мне удалось это сделать, хотя теперь я оказалась в кольце его рук. – Да, – хрипло прошептал он. Мои ладони лежали на его груди, и я чувствовала даже сквозь кимоно, как гулко стучит его сердце, вторя моему. Сглотнув ком в горле, я все же решила быть стойкой. Как ни крути, меня не покидало ощущение, что это тело принадлежит им двоим, и нельзя вот так вот, без согласия, так сказать… – Ты единственный, кто помнит все, так ведь? – спросила я, подняв глаза. На меня смотрел дракон: хищно, внимательно и так нежно, что мое сердце замирало, вопреки всему. – Да, – просто ответил он. – Ты же можешь помочь и мне вспомнить? – прошептала я. – Могу, – столь же просто признал он. – Тогда, может быть… – Нет. – Он чуть улыбнулся, покачав головой. – Ты не готова, он не поймет, если не увидит, а я так и останусь болтаться меж двух миров, – фыркнул он. – Пусть сам попробует подружиться с моей Рави. – Он нежно провел пальцами по моей щеке. – Если, конечно, сможет усмирить ее гнев, – самодовольно усмехнулся он. Он говорил обо мне, я понимала это, помнила то самое прозвище, что дали мы с Китарэ друг другу в детстве, а точнее, так мы назвали наши отражения. Но как он мог подружиться с Рави, если мое отражение все еще за Полотном?! – Я не понимаю, – растерянно прошептала я. – Как он… Он не дал мне договорить, просто накрыв мои губы поцелуем. И вновь мне показалось, что мир вокруг перестал существовать от одного его прикосновения. Только в его объятиях все мигом превращалось во что-то незначительное, растворяясь в том немыслимом притяжении, что царило между нами. Он прижал меня к себе, и я забыла, как дышать. Мои губы горели огнем. Казалось, они даже увеличились. Щеки полыхали не хуже, в то время как Китарэ размеренно сопел, лежа на расстеленных одеялах. Два раза за этот вечер мне пришлось таскать его по склепу, вытирая его одеждой полы, и всякий раз он отключался так не вовремя, что это уже походило на какой-то заговор этих двоих. Его последние слова не выходили у меня из головы. И хотя он сделал все возможное, чтобы я постаралась переключиться на нечто иное, я продолжала мысленно возвращаться к ним. То, что произошло пятнадцать оборотов назад, заставило Китарэ обратиться к своему отражению. Так появился Аши. Его отражение взяло то имя, что когда-то дала ему я… Но Рави? Она-то тут при чем? Я никогда не была за Полотном, и второго «я» в моей голове не наблюдается… – Как же болит голова… – Сиплый голос Китарэ заставил меня вздрогнуть. «Еще бы! Как неваляшка – то вперед, то назад со всего маха о бетонный пол», – ехидно подумала я, вспоминая его последний экзерсис. – Тебе стоит постелить тут матрасы, – заметила я, – иначе, боюсь, даже повышенная регенерация не спасет твой череп. – Ты не приковала меня, – вяло промямлил он, возвращая меня с небес на землю, а именно к моей половой принадлежности. Все же надо объясниться, наверное? – Нет, ты свалился на излете к цепям. Дотащить тебя до них и поставить в полный рост при всем желании мне было не по силам. – Из тебя никудышная лгунья, – фыркнул он, тяжело поднимаясь с постели. – Я тоже эвей, и я знаю, на что способны девочки-эвейи, – пробормотал он и, не выдержав, начал массировать виски в надежде избавиться от боли. – Я не боюсь Аши, – сказала я, решив воспользоваться моментом, пока он не в силах психовать и бегать от меня, словно мои слова пропитаны ядом. – И тебе не стоит. Он часть тебя. Неужели ты не понимаешь, что нужен ему? Прими его, и тебе даже не придется искать его за Полотном, только лишь укрепить вашу связь там; слившись в родной стихии, ты родишься заново. – Ты многого не знаешь, так что, пожалуйста, давай отложим нравоучения до того момента, как утихнет колокол в моей голове. На некоторое время между нами повисла пауза. Он вел себя так, словно ничего неслыханно ужасного, оскорбительного – ня еще не знаю, как назвать то, что порой между нами происходит, – не видел. – Что ты видел? – тихо спросила я. – Сам не знаю, – ответил он, глядя перед собой, словно пытаясь припомнить детали. – Но, мне кажется, надо попробовать действовать иначе. – Китарэ тяжело вздохнул и посмотрел на меня. – В следующий раз твое осознанное «я» отправится со мной. Сказанное было для меня полнейшей бессмыслицей, но, судя по тому, каким усталым и измотанным выглядел сейчас Китарэ, это было не лучшее время для расспросов, потому я решила отложить их на потом. – Пойдем, – сказал он, решительно поднимаясь на ноги, – уже довольно поздно, и твоя нянька будет недовольна. – Нянька? – переспросила я, поднимаясь и следуя за ним. – Элементаль, что поддерживает стабильность твоего огня, – сказал Китарэ, а я чуть не сбилась с шага. Вроде бы ничего важного он и не сказал, но такая особенность Рэби была для меня открытием. – Для сильных эвейев это большая удача – иметь рядом того, кто может впитать излишки силы, когда это необходимо. Хотя, конечно, лучше слуги и пожелать трудно… – Рэби не слуга и не нянька, – холодно заметила я. Я понимала, что все, что он говорит, – это простая констатация фактов, но, когда дело касалось Рэби, такое отношение меня задевало. – Он семья, – зачем-то добавила я, обошла Китарэ по кругу и поспешила отворить дверь в склеп. Стоило плите отъехать в сторону, как моего лица коснулся прохладный ночной ветер, обжигая щеки и остужая те ростки обиды и гнева, которые вопреки всем доводам разума я испытала, стоило Китарэ заговорить о самом дорогом мужчине в моей жизни в подобном потребительском ключе. Я поспешила выбраться наружу, чтобы сделать вдох полной грудью и окончательно отпустить нехорошие чувства, когда моих пальцев осторожно коснулся Китарэ. Он не взял меня за руку, скорее просто прикоснулся, привлекая внимание. – Прости. – Кажется, слово было для него новым, и он не слишком-то хорошо его выговаривал. – Иногда меня заносит, – выпалил он, тут же отшатнулся, резко повернулся и пошел по тропинке, ведущей к нашему корпусу. Я смотрела ему вслед, соображая, что это было. А потом на душе стало тепло и радостно. Копаться в деталях, ища ответ на вопрос «почему?», я не хотела, потому поспешила догнать его, чтобы пойти рядом. – Тебе не холодно? – спросила я, заметив, что на улице достаточно прохладно. – Хочешь, помогу согреться? – великодушно предложила я, вспоминая день на плато, когда смогла поделиться с ним своим теплом. Как мне показалось, это было замечательное, ничего не значащее, необременительное предложение, одним словом, самое то для завязки приятельских отношений. На миг Китарэ замер, сбившись с шага, как-то по-особенному испуганно взглянул на меня и тут же выпалил: – Нет! На этот раз его шаг был широким и быстрым, так что мне приходилось чуть ли не бежать за ним. Реакция Китарэ немного расстроила меня. Но все же, должно быть, он не такой эвей, который легко заводит отношения и идет на контакт. И несмотря на то что я сделала первый огромный шаг ему навстречу, а он отреагировал весьма спокойно на мой ненамеренный обман, это еще не делает нас друзьями… Хотя знал бы он, что вытворяет его подсознание! Как ни странно, последняя мысль нашла злорадный отклик у меня в душе. Какой недотрога! По моим внутренним часам было уже далеко за полночь, когда я оказалась дома. А судя по тому, на какой стадии рычаще-свистящих тональностей был храп Рэби, время близилось к рассвету. Сейчас был финальный акт его еженощного выступления, а уже с первыми лучами солнца наш дом погрузится в блаженную тишину. Вот интересно все же, как именно его храп связан с движением дневного светила по небу? Этот вопрос не то чтобы сильно интриговал меня, но, по крайней мере, он был самым безопасным из всех, что сейчас блуждали в моей голове. Войдя в свою комнату, я не сразу смогла понять, что за тошнотворно-приторный запах коснулся моего обоняния. Хотя благодаря тому, что ночь была ясной, а за окном светила полная луна, я легко смогла найти предмет зловония в виде огромных белоснежных лилий, заботливо поставленных Рэби в вазу. В свете луны цветы, казалось, напитались жемчужным сиянием звезд. Если отбросить тот факт, что они ужасно воняли, то их можно было назвать необыкновенно красивыми. Как и любой эвей благородного происхождения, я знала язык цветов, которым порой пользовались аристократы нашего мира. Правда, учить мне его приходилось под руководством Рэби, потому в основном мы не зацикливались на оттенках значений типа «невольной грусти» или «тайной любви». Но общий смысл понять я могла. Так вот, букет, что сейчас стоял в вазе у окна, говорил, что меня поздравляют с тем, что мои печали остались в прошлом. Странное послание, которое было тем страннее, что среди моего окружения не было тех, кто хотел бы меня поздравить, особенно с тем, что нечто плохое в моей жизни наконец-то закончилось. Я быстро подошла к окну, чтобы рассмотреть цветы поближе, и наконец-то заметила клочок дорогой тисненой бумаги, что был вставлен между лепестков одного из соцветий. Надпись на нем гласила: «От иса Тарона». «С чего бы Верховному слать мне цветочки?» – подумала я, сглотнув подкатившую к горлу горечь. От запаха, что стоял в комнате, кружилась голова, и меня ощутимо тошнило, появилась странная дрожь в теле, как бывает при лихорадке. Меня бил озноб, а по вискам катились капли пота. К ужасу, далеко не с первого раза мне удалось открыть окно. Руки онемели и совсем не слушались, дыхание с хрипом вырывалось из легких. Лишь из чистого упрямства, находясь на грани между ужасом и обмороком, я выпихнула вазу с цветами из окна. Вместе со звоном разбитого стекла тьма укутала меня плотным одеялом. Я летала в этой странной мгле, точно брошенное в темный колодец перо, кружилась в воздушных потоках, падая все глубже и глубже. Там не было никого и ничего, лишь мое странное осознание себя в самой глубине бескрайней тьмы. Тишина, которой не бывает в реальности, опутывала каждую клеточку сознания, усмиряя и усыпляя, утягивая все дальше. Тут нет страха, потому что в абсолютном «ничто» не выжить никому и ничему. Там некого бояться, потому нет места страху. Там некого любить, да и любовь там не нужна. Нет боли, просто потому что там нечему болеть. Еще немного, и не останется даже мыслей, потому что тут некому будет думать… «Вставай!» Рев. Оглушающий, звонкий, глубокий рев зверя, и чувство, что чья-то мощная когтистая лапа ухватила меня поперек тела, выбрасывая на поверхность с такой скоростью, что необходимо сделать вдох. Вот только это не так-то и просто. Я пришла в себя, лежа на полу. Первое, что смогла ощутить, так это острую боль на шее. Что-то тонкое, жалящее затягивалось у меня на шее. Я не могла сделать вдох. Лишь глупо дергала ногами, пытаясь вырваться. Осознание того, что меня душат, пришло мгновенно. В полнейшей тишине моей спальни, где был слышен лишь ритмичный приглушенный стук моих собственных ног, кто-то затягивал петлю на моей шее. Осознанных, связных мыслей в голове не было. Только паника, страх и ужас от понимания, что я просто-напросто ничего не могу сделать, чтобы хотя бы вздохнуть! Я пыталась оторвать нитку, которая сдавила мне горло, но она была такой тонкой, что мне не удавалось ее подцепить. А тем временем давление на шею лишь усиливалось. Еще немного, и это будет конец. Мысль была такой ясной среди царящего внутри хаоса, что почему-то показалась успокаивающей. А быть может, просто воздух в моих легких подошел к концу? Как знать? Эта борьба не была долгой, увлекательной или стремительной. Жалкие секунды и невнятные попытки сопротивления с моей стороны… Вот, пожалуй, и все. Быстро, нелепо и жалко. Глупые мысли на задворках умирающего сознания прервал грохот, исходящий от окна. И в тот же момент ко мне вернулась возможность дышать. Первый вдох, такой обжигающий, болезненный. Я жадно хватала ртом воздух, пока позади меня разворачивалась настоящая битва. Дверь в мою комнату слетела с петель, а на пороге возник Рэби. Его кожа чуть светилась ярко-алым во тьме. Казалось, еще немного, и он вспыхнет с головы до пят. Он бросился ко мне, а я вдруг подумала о том, кто же пришел ко мне на помощь? Кто же там? За моей спиной? Я попыталась осмотреться, но перед глазами все плыло. Рэби поднял меня на руки, точно собираясь укрывать от всего на свете в своих объятиях, и отошел к стене. Именно тогда я смогла увидеть, как из широкого рукава ученического халата возникает небольшой уже знакомый мне стилет, которым совсем недавно Китарэ надрезал мое запястье. Только сейчас я наконец-то смогла осознать в полной мере, кто именно спас меня и дрался с тем, кто еще несколько секунд назад пытался задушить меня! Дрался так холодно и отстраненно, словно это было чем-то привычным. Осторожные четкие удары сменились резкими и быстрыми, как только в его руке появился стилет, а уже через пару моих болезненных вздохов у его ног упало бездыханное тело, укутанное во все черное так, что и лица не разглядеть. Китарэ смотрел на мужчину сверху вниз, словно это был всего лишь мусор у его ног, и лишь россыпь алых капель на его щеке говорила о том, что он только что убил кого-то. * * *Совсем скоро тьма отступит, а на небо выплеснется безумство красок, из которых родится новый день. Китарэ глубоко вздохнул, стоя на широком балконе, выходящем во внутренний двор общежития, пытаясь насладиться свежестью зарождающегося утра. Ночью было достаточно зябко, но сейчас он не чувствовал холода. Странное дело, вроде бы ничего не произошло. Ну, если не считать его проникновения в сознание Ив, нескольких обмороков и довольно непродолжительной беседы с ней. Но почему-то впервые за много лет ему было спокойно. Побывать в ее сознании, где было много боли, потаенных страхов, секретов, о которых не ведала даже сама Ив, но при этом, вернувшись, ощутить странное умиротворение и… Китарэ не мог подобрать точных слов, что могли бы описать его ощущения от единения с ее сознанием. До сих пор он чувствовал гнилостный привкус, вспоминая сознание своего дяди, о котором более ничего и не помнил. Но, прикоснувшись к Ив, к ее боли, он почувствовал искренность. А быть может, то, насколько они на самом деле похожи? Слишком сложные вопросы для одного дня. – Что-то подозрительное сегодня? – все же спросил он, казалось обращаясь к ночи, царившей вокруг. – Нет, господин. – Тихий ответ не заставил себя ждать, когда за его спиной возник тот, кому было поручено глаз не спускать с Ив. – Хорошо. – Китарэ вздохнул и прикрыл глаза, осознавая, что впервые за эти годы он почему-то чувствует себя так спокойно. Звон разбитого стекла коснулся его слуха, резко вырывая из состояния обманчивого спокойствия. Как он смог так среагировать? Как его тело начало действовать прежде, чем он смог осознать и понять, откуда именно доносится звук? Никогда он не был так быстр. Прежде чем пришли первые связные мысли, он уже спрыгнул с балкона и бежал в сторону окна Ив. Странным образом подмечая, что двигается он гораздо быстрее даже тени, что приставил охранять ее, которая теперь пыталась нагнать его, точно и впрямь была всего лишь тенью, которой не дано обогнать хозяина. Казалось, он не бежал, а летел! То, как он оказался в окне второго этажа, как быстро смог осознать происходящее и принять решение, что следует делать, граничило с инстинктами зверя, который не сомневался и не раздумывал. Он просто знал, что должен сделать, чтобы отстоять свое. Когда Китарэ увидел Ив, на шее которой затянул смертельную петлю чужак, он и вовсе перестал здраво мыслить. Такой обжигающей и одновременно леденящей ярости он никогда прежде не испытывал. Тот, кого прислали за Ив, был настоящим профессионалом. Это чувствовалось в постановке его ударов, движениях и реакции. Но сейчас, казалось, это ровным счетом ничего не значило. Он дракон, и он в своем праве, – откуда взялась эта мысль? Но она словно напитывала силой каждую клеточку его тела. И лишь когда бесчувственное тело упало у его ног, осознание контроля над собственным телом вновь вернулось к нему. Довольно странное ощущение, но по-настоящему потрясающее! То, чего он так долго боялся все эти годы, – это своей неуравновешенной половины, единение с которой, пусть даже на краткий миг, подарило незабываемое чувство превосходства и целостности. Казалось, прошла вечность с того момента, как он оказался в комнате. Он смотрел на тело у своих ног, сожалея лишь о том, что убил так легко, как делают это звери, просто вспорол горло… – Приберись, – бросил он тени, что молчаливо замерла у самого окна, развернулся и быстрым шагом приблизился к Ив, которая сейчас была на руках своего элементаля. Эта девочка впервые выглядела такой беззащитной. В ее широко распахнутых глазах стояли слезы. Он видел на самом их дне крошечного ребенка, что впервые взглянул в зеркало на свое истерзанное тело. Та же невыносимая мука и страх. Он и сам не понял, как именно его ладонь оказалась на ее щеке, убирая тихие слезы. Она смотрела на него, и он уже не знал, что больше шокировало ее – его нечаянная ласка или нападение? Одно он понимал теперь наверняка: она важна для него… Она его. – Да что тут происходит, кто-нибудь может мне объяснить? – вдруг завопил Рэби, которому, судя по всему, надоело наблюдать за их молчаливым переглядыванием. – А еще – как я мог проспать такое?! Как?! Я вообще чутко сплю… – Цветы, что под окном, – тихо сказал Китарэ, продолжая смотреть лишь на Ив. – Откуда? – Что? Цветы? Слуга принес из личного сада Верховного настоятеля. Сказал, что он срезал их еще нераспустившимися, чтобы Ив мог понять весь смысл его послания… – Они распустились, – прошептала Ив, болезненно сморщившись и схватившись за горло. – Под твоим окном стоит сильный запах не только цветов, – сказал Китарэ, поражаясь самому себе. Когда он только успел принюхаться? Он не помнил, но точно знал, чему именно принадлежит сторонний запах. – Вуаль сна дракона отчетливо слышится в воздухе… Как только цветы распустились, этого было достаточно, чтобы ты, – посмотрел он на Рэби, – уснул как младенец, а ты просто потеряла сознание, войдя в комнату. Стоило сказать об Ив в женском роде, как Рэби довольно прищурился, но тут же, взяв себя в руки, нахмурился. Эта гримаса не укрылась от взгляда Китарэ. – Кто? – одними губами прошептала Ив. – Я не гадалка, – коротко отрезал Китарэ, хотя прекрасно знал, кто мог стоять за этим. – Пока не вернутся остальные, поживем вместе… – Отлично, будешь спать со мной, – буркнул Рэби, более не обращая внимания на Китарэ и принимаясь за осмотр тонкой борозды на шее Ив. – Дай посмотрю, – попросил он, осторожно убирая ладони девушки, которыми она машинально продолжала прикрывать горло. – Шрамы спасли, – болезненно усмехнулась она, пока Рэби осматривал ее шею, – слишком грубая кожа для такой ниточки… – Не смешно. – Рэби покачал головой. – Хоть ты и эвей, но обработать надо, – подытожил он, поднимаясь с Ив на руках, точно это была самая главная драгоценность в его жизни. Стоило мужчине выйти, Китарэ вновь обратился к тому, чьей задачей сейчас было позаботиться о теле наемника. – Узнайте, кто он, к какому роду принадлежит. От тела избавиться тихо, так, чтобы найти было невозможно даже тем, чья стихия смерть, понимаешь? – изогнув бровь, поинтересовался он. Мужчина молчаливо кивнул. Хуже смерти в их мире для эвейев было лишиться погребения, что отлучало от родной стихии, попросту уничтожало дух и не давало шанса на перерождение. Полное уничтожение сущности даровал огонь дракона, чьей стихией он был. С некоторых пор большая редкость в империи, потому то, о чем просил Китарэ, непросто, но решаемо. – Если они начали действовать, то первая неудача их не остановит. Вас двоих недостаточно. Да, конечно, он усилит охрану, примет все необходимые меры, но это лишь вопрос времени, когда те, кто за этим стоит, найдут способ. Им необходимо ускориться. У него нет времени ждать весны, чтобы уйти за Полотно… Каждый из них должен быть готов к середине зимы. Не лучшее время, но другого может и не быть. Только обретя свое отражение, он сможет перетряхнуть то гнилое болото, что образовалось за время отсутствия императора. * * *Рэби молча обработал мою шею, наложил повязку, так же не проронив ни слова. Его руки, принадлежащие уже далеко не молодому мужчине, подрагивали. Иногда он странно моргал, точно жмурясь, пытаясь вернуть четкость зрению. – Когда я появился в этом мире, – вдруг заговорил он, – я был таким искренним в своих желаниях. Они были простые. Мне нужно было есть, чтобы дарить жар печи, и мне нужна была забота. Это простые чувства. Мои первые чувства. Когда мое тело обрело форму животного, кроме потребностей, появилось желание защищать того, кто кормит меня, чтобы я мог существовать. Когда я переродился в молодого мужчину… Я никогда не задумывался, почему выбрал быть именно мужчиной. Может быть, потому, что мужчинам легче удовлетворять потребности огня? Его жадность и ненасытность? Я не знаю, – пожал он плечами. – Тогда мои желания тоже не отличались какой-то замысловатостью. Все те же стремления насытиться, быть ближе к тому, за чей счет могу существовать, питаться его силой и служить ему взамен… – Что ты… – Я хотела спросить, что он хочет сказать, когда на моих губах оказалась его ладонь, призывая к тишине. – Не сбивай меня, я и сам собьюсь, – пробормотал он, явно смущаясь. – За эти пятнадцать оборотов мое тело сильно изменилось. Я состарился и стал слабее физически, быть может, поэтому мои стремления изменились? С тех пор как погиб твой отец, а я нашел тебя, в которой едва теплилась искра огня, и даже ее ты боялась, словно это было главным проклятием этого мира, я понял, что не могу прикоснуться к ней… Не могу поглотить ее, даже если мой голод так силен, что порой это сводит с ума. Впервые я забочусь о ком-то, и это важнее, чем то, что составляло смысл моего существования долгие годы. Если бы ты умерла сегодня, я бы сожрал этот Мидорэ вместе с каждым эвейем этого города, и не знаю, где и когда я смог бы остановиться… Я просто хотел, чтобы ты знала, – немного смущенно закончил он. – Я тоже испугалась, – вдруг тихо призналась я. – Очень. – Попав в этот демонов храм, я стала чересчур сентиментальной, и мои дрожащие губы были тому очередным подтверждением. – Да что за гадство, – неловко убирая влагу под глазами, пробормотала я, когда Рэби в очередной раз за эту ночь сгреб меня в объятия и усадил себе на колени, как это бывало в детстве. Он слегка покачивал меня из стороны в сторону, напевая колыбельную, что, казалось, заговаривала мои раны, принося сон и покой и хотя бы на время позволяя уснуть. Так бывало в детстве. Так вышло и сейчас.