Глава 16

Разговор с элементалем прочно засел у него в голове. И дело было не только в Ив… Точнее, не так: с самого начала дело было только в ней. Стоило посмотреть на все случившееся с ними, на то, как их миры пали у ног чужой алчности и безумия, и ему становилось не по себе. Этот ребенок был рожден, чтобы не только стать наследницей своего рода; на ее плечи было возложено будущее их мира. С того самого момента, как она предложила раскрыть перед ним свой разум, каждый день рядом с ней заставляет его смотреть на мир под другим углом. Точно сцена, на которой он привык смотреть спектакль под названием «Жизнь», вдруг начала поворачиваться к нему, раскрывая сокрытое от всех закулисье. Когда его сердце стало сжиматься от одного лишь взгляда на нее? Почему так болезненно думать о том, что она пережила, раз на ее шее осталась роспись белесых узоров-шрамов? Воспоминание об отражении в зеркале, увиденном ею пятнадцать оборотов назад, навсегда отпечаталось в его сознании. Когда-то он думал, что Игнэ – порочный род, пошедший против законов бытия, осквернивший их мир. Но даже если отец Ив каким-то образом был причастен к тому, что случилось тогда, разве тот измученный и изуродованный ребенок мог нести ответственность за это? В тех болезненных, уставших глазах, отразившихся на зеркальной глади, он неожиданно узнал себя. Они оба стали жертвой чужой игры. Им же вместе пора встать на крыло и расставить все по местам. Держа ее за руку и неспешно ступая по парковым аллеям храма, он чувствовал жар, исходящий от ее руки. Ее смущало то, что он рядом, и это заставляло реагировать огонь внутри. Что ж, ему нравилась такая ее реакция. Ее огонь будил в нем безрассудство, он чувствовал его энергию, и она текла по его, казалось, давно заиндевевшим венам, заставляя и сердце стучать чаще и решительнее. Рядом с ней, касаясь ее пламени, он чувствовал себя таким живым, как, пожалуй, никогда прежде, и это было удивительнее всего. – Если ты хочешь отдохнуть сегодня, мы можем не делать этого… – От чего отдохнуть? Все делаешь ты, я даже не помню твоего присутствия, – сказала она. – Может, тебе стоит… – Она вдруг замялась. – Что? – Ну, отпустить мою руку? – сказала она, хотя сама даже не попыталась разжать пальцы. Против воли это заставило улыбнуться Китарэ. – Что в этом такого? Мы же мужчины, – изогнув бровь, сказал он, прекрасно осознавая, что дразнит ее. – Именно поэтому, – фыркнула она и попыталась освободить свою ладонь. Но не тут-то было. Ему нравилось держать ее за руку и чувствовать ее огонь. – Ну и что? Мы с Дилаем иногда так гуляем. Что тут такого? – соврал он не моргнув глазом. Вообще-то, это было нормальным только для близнецов. Так они уравновешивали свой энергобаланс, особенно когда истребление насекомых и их воскрешение начинало носить катастрофический характер. Ну, было бы нормально, если бы Дилай взял Ив за руку, помогая справиться с огнем. Но Китарэ даже думать об этом было неприятно… Стоило им оказаться перед склепом, как Китарэ пришлось с сожалением отпустить руку Ив. Его ладонь тут же ощутила контраст между царившим вокруг холодом и теплом, которое исходило от нее. Ив легко открыла дверь и чуть отошла в сторону, пропуская его. Китарэ привык подмечать детали, и ему казалось, что сейчас маленькие штрихи в поведении Ив начинают складываться в пока еще неясную картину. «Постой, я зажгу факел». Она слегка вздрогнула тогда. «А что, другого освещения нет?» – спросила как бы невзначай, но напряженность в голосе чувствовалась очень явно. Он тогда не придал этому значения. Но сегодня она вновь сказала кое-что, на что он не сразу обратил внимание. «Странно, что твой огонь так мощно реагирует на энергетические изменения в храме. Можно подумать, ты впервые сталкиваешься с пробуждением родной стихии». Она закусила губу, прежде чем ответить. Значит, ей было неловко, и она боялась признаться в чем-то… «Я… действительно никогда…» – «Не сталкивалась с пробуждением родной стихии?» Мысль настолько его ошарашила, что он невольно замер, не до конца понимая, возможно ли подобное. Его дар впервые хаотично стал проявляться, когда ему было семь оборотов. Рановато, конечно, но целители списали это на шок от пережитой смерти отца. У Дилая первое взаимодействие с родной стихией произошло, когда ему было четырнадцать оборотов. Конечно, и речи не шло о том, чтобы он управлял воздушными потоками без своего отражения, но беспорядочный выброс силы – это нормально для молодых эвейев. Его стихией был Дух, и он ощущал это течение эфира в каждом живом существе как нечто само собой разумеющееся. Это было частью его самого. Благодаря ему иногда он видел эмоции тех, кто его окружал. Мир его имел две палитры, что делало его более ярким и понятным. Он не представлял, как это – жить, не взаимодействуя с тем, что создавало его суть. Это была бы такая степень ущербности, с которой даже он вряд ли смог бы справиться. Эвей не может не соприкасаться со своей стихией. Он ее воплощение. Как огненный эвей может не взаимодействовать с огнем и оставаться в здравом уме? «Рэби!» – вспышкой мелькнула в его сознании новая мысль. Элементаль! Конечно, он знал о том, что элементали порой существовали рядом с сильными эвейями, чтобы поддерживать собственную силу и тело. Но раз Рэби так выглядит, то, похоже, «кормящий» в этом тандеме скорее он, чем она. Или он берет и тут же отдает так, чтобы она могла впитать. – Ив, постой, я принесу камни, – сказал он, не будучи уверенным, что его голос не расскажет ей о том, в какой растерянности он находится сейчас. Китарэ медленно спускался по лестнице. Все его мысли были только о том, как помочь Ив. Она спустилась следом за ним, стоило ему зажечь солнечные камни. Дверь за ее спиной затворилась с глухим стуком, отрезая их от остального мира. – Мне лечь? – спросила Ив, оказавшись прямо перед ним. – Сегодня не надо, – покачал он головой. – Ты нужна мне в сознании. Ты же знаешь дыхательный комплекс цикла зарождения жизни? – Конечно, – кивнула она. – Рэби учил меня. – Мне нужно, чтобы ты постаралась дышать в одном ритме со мной. Сможешь? – Дождавшись утвердительного кивка, он вновь взял ее за руку и подвел к расстеленной в углу комнаты постели. Жар ее руки, постель, полумрак… Китарэ с силой выдохнул, понимая, что его мысли свернули куда-то не туда уж как-то слишком неожиданно. Что ни говори, рядом с огнем, тем более женщиной, стоит быть осторожным даже такому, как он… «Она не какая-то женщина – она Ив». Тихий шелест где-то на краю сознания заставил резко отпустить руку девушки и предложить ей присесть. – Никакой глубокой медитации, постоянный зрительный контакт и полное раскрытие… э-э… В общем, эмоционально надо, чтобы ты расслабилась, – запутавшись, пробормотал он. – Я понимаю, – кивнула она. – Так, чтобы ты был ведущим? Невольно отерев выступившую на лбу испарину, Китарэ тяжело сглотнул. Демоново пламя огненного эвейя выбивало из колеи. Как они только выживают при таком накале? – Да, чтобы проникновение было более глубоким, – ляпнул он, только сейчас сообразив, как это могло прозвучать. – Хорошо, как скажешь, – легко согласилась она. Похоже, то, что казалось ему двусмысленным, для нее таковым не являлось. Отлично! Он справится! – Правда, я ни разу не пробовала так. Тебе придется научить меня. – Ив неожиданно мило улыбнулась. – Угу, – промычал он, наблюдая за тем, как она отодвигается на противоположный край постели, предлагая сесть напротив нее. Странное дело, пожалуй, впервые в своей жизни он испытывал нечто подобное: неловкость вперемешку с предвкушением в момент, который совершенно к этому не располагал. Разумеется, в его жизни были женщины, и, конечно, он умел получать удовольствие от физической близости… Но вряд ли он разволновался так лишь оттого, что сидит в метре от полностью одетой девушки, которая, скажем прямо, даже не старается быть привлекательной в его глазах. Скорее уж похожа на волосатую голову в ворохах кимоно, и он даже лица толком разглядеть порой не может. Ну, может, губы немного… Губы… – Что? Что у меня там? – спросила она, вовсе не женственно утерев рот рукавом кимоно. – Все? – Ага, – машинально ответил он. – Начнем? Можно? – Она протянула ему свою ладошку. – Что? – наконец-то собравшись с мыслями, несколько встревоженно посмотрел он на нее. – Твой пульс, – немного хрипло засмеялась она, – мы должны синхронизироваться, ты же сам сказал. Он покорно протянул ей руку, позволяя тонким маленьким пальчикам осторожно коснуться его запястья. Мимолетное прикосновение, обжигающее кожу, тут же заставило сердце биться чаще. – Прости, горячо со мной, да? – смущенно пробормотала Ив, похоже даже не подозревая, насколько двусмысленно это для него сейчас. – Сильно нагреваюсь в последнее время. Рэби говорит, это нормально. Надеюсь, он прав и я не полыхну в один прекрасный момент. – И я, – тихо ответил он, имея в виду совсем иное. Некоторое время Ив держала его за руку, прислушиваясь к его пульсу. Он знал, что, как только она сможет подхватить и почувствовать его ритм, ее дыхание начнет меняться, перестроится биение сердца, изменится энергетический ток в теле. Он не знал, насколько хорошо обучил ее Рэби, но был готов помочь, если это понадобится. Китарэ ощущал, как ее энергетическое поле осторожно соприкасается с его, подстраиваясь и на тонком плане. Она была искусна и деликатна, стараясь взаимодействовать как можно осторожнее и незаметнее для него. Если бы речь шла о взрослом и опытном эвейе, то это было бы проявлением вежливости, своеобразным видом магического этикета, которому учатся годами и которого от совсем еще юных эвейев не ждут. Но, кажется, Рэби научил ее и этому. Китарэ ждал, пока Ив будет готова. Он понимал, что у неопытной девушки на это может уйти несколько часов. Но совсем скоро ощутил, как перестал чувствовать Ив на энергетическом уровне. Его дар распознавал ее естественным продолжением себя самого. Так, словно перед ним сидело его собственное отражение. Он понял, что она готова и уже у самой черты между осознанным и бессознательным. Все, что ему оставалось сейчас, – так это подхватить ее и нырнуть вместе с ней на самое дно ее сознания. Туда, где темное озеро без дна; где золотые звезды танцуют странный танец, сияя лишь для себя самих и не освещая ничего вокруг; где маленькая девочка уже очень давно ждет того, кто никогда не придет… Он смотрел в ее темные глаза, испытывая чувство невесомости. Не понимая, где верх, а где низ. В этой беспросветной мгле он вновь оказался единственным светлым пятном, точно его белоснежное кимоно было способно освещать пространство вокруг. Постепенно он смог отвести взгляд от ее глаз, чтобы увидеть Ив перед собой. И если в этом месте ее подсознания он сиял, точно его одежды и волосы были сотканы из лунного полотна, то она… Он и представить не мог, что парящая перед ним девушка – это Ив. На ней было кимоно ярко-алого цвета ее рода, широкий черный пояс опоясывал тонкую талию, багряно-черные волосы развевались в потоках воды, в глазах мелькало зарево зарождающегося огня, которое отражалось на белоснежной коже. Ни намека на шрамы на шее. Здесь, в этом иллюзорном мире, он увидел ее такой, какой ей суждено было стать, – истинным эвейем огненной крови. Дракон, что однажды очнется от сна и покажется во всем своем великолепии. Ее стройная фигура точно утопала в алых лепестках кимоно, так походившего на диковинный цветок. Он не мог найти в себе сил, чтобы отвести взгляд. Не мог сказать, как долго они вот так парят друг напротив друга. Но в один миг Ив осознанно моргнула, нахмурилась и, посмотрев вверх, развела руки в стороны, делая взмах и устремляя свое тело к поверхности. Стараясь не терять ни минуты, он последовал за ней. Вынырнули они уже вместе. Все то же место. Та же тьма вокруг и сотни крошечных звезд, хаотично перемещающихся над ними. Ив испуганно смотрела то вверх, то на него. Казалось, она узнала место, куда они оба попали, вот только не спешила говорить об этом. – Ты знаешь, где мы? – первым нарушил тишину Китарэ. Она коротко кивнула и вновь посмотрела на него: – Место силы Турийских лесов… Она попыталась грести к берегу, но, судя по всему, это было совсем непросто, учитывая тяжелые складки ее кимоно. – Не забывай: это всего лишь воображаемый мир, – осторожно взяв ее за руку, сказал Китарэ. – И он твой, а стало быть, и правила тут только твои, даже если ты этого и не осознаешь. Иди сюда. – Он притянул ее к себе и обнял за талию, хотя прекрасно мог обойтись и без этого. Он знал, но хотел этого прикосновения. Уже спустя миг они оба стояли на берегу. Их одежда была сухой, как и они сами. Китарэ нехотя разжал руки, позволяя Ив чуть отступить от себя и с интересом наблюдая за ее смущением, которое вдруг перешло в самый настоящий восторг, как только она заметила свое кимоно. Так смотрят дети на долгожданные подарки. Казалось, на какой-то миг оно переключило все ее внимание на себя. Собственно, как и сам Китарэ вдруг поймал себя на мысли, что он подарит ей такое, как только они вернутся в реальность… – Кхм, – попытался он прочистить горло, чтобы вернуть себя с небес на землю, а вместо этого, похоже, заставил Ив вынырнуть из собственных грез. – Прости, – пробормотала она и тут же начала осматриваться. * * *Он спросил, узнала ли я это место. Конечно! И хотя все, что я могла видеть, – это озеро и кружащихся над ним светлячков, я не спутала бы его ни с одним другим. Место силы Турийских лесов… Еще недавно я бы не поняла, почему именно тут. В этой глухой тьме с крапинками надежды на ночном небе осталась часть меня. Когда-то я подарила здесь звезду мальчику, который уже тогда был кем-то особенным для меня. Когда-то я умерла в этих темных водах, чтобы вернуться, подчиняясь воле того, кто привел меня сюда сегодня. Я понимала, почему именно это место. Но, пожалуй, впервые с того самого дня, как решила искать ответ в своих воспоминаниях, я испытала страх. Куда ведет эта тропа? Здесь было неестественно тихо, темно, страшно… Я оглядывалась, чувствуя чей-то пристальный взгляд, который то и дело скользил по моей спине. Странный холодок касался моей шеи, волос, складок кимоно. Китарэ попытался приблизиться ко мне, взять за руку и успокоить, но я остановила его. Что-то подсказывало, что я должна позволить присмотреться к той части меня, что заточила себя здесь на долгие годы. Одна, во тьме – так я чувствовала себя до того, как попала в храм. Наши миры были так близки всю жизнь, что, хотя я и боялась этой тьмы, она была мне родной. Я могла бы раствориться в ней, не жалея ни о чем, просто перестать существовать и остановить боль… Эта тьма была затмением для меня, она несла покой. Но сейчас, когда у меня появилось то, что вдруг обрело важность и что я должна защищать, она вдруг стала пугающей и нежеланной. Прикосновение маленьких холодных пальцев к моей ладони стало столь неожиданным, что я невольно замерла и лишь спустя долю секунды смогла опустить взгляд. Я не помнила себя маленькой и совсем не знала, как выглядела до того дня, как в последний раз в своей жизни взглянула на собственное отражение. К слову сказать, и сейчас слабо представляла, какая я. Я всегда была той, что внутри, и старалась относиться к своей внешности и телу вообще как к инструменту, который позволяет мне существовать. Рядом со мной стояла девочка не старше пяти-шести оборотов: очаровательные, чуть пухлые щечки, кажущиеся огромными черные чуть раскосые глаза в обрамлении пушистых ресниц. У нее были длинные темные волосы и невероятной красоты нежно-голубое шелковое платье. «У меня не так много красивых платьев. А это мне очень нравится. Но я могу его заляпать и порвать…» – вдруг так ясно всплыли в моей памяти слова, сказанные когда-то Китарэ. Как и то, откуда я знаю это платье. Мне подарил его отец, как раз когда мы ждали в гости императора. Эта картинка отчетливо всплыла в памяти и едва не выбила воздух из легких. Как мне удалось совладать с собой – не знаю, но я осторожно опустилась на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне, и чуть улыбнулась. – Привет, – севшим голосом прошептала я, совершенно не понимая, как начать разговор с самой собой. Похоже, это было не только моей проблемой. Детская ладошка едва ощутимо коснулась моей щеки. – Привет, – ответила девочка. – Ты пришла, – выдохнула она. – Я думала, ты ненавидишь меня. – Она часто задышала, словно борясь с подступающими слезами. – Я думала, ты забыла обо мне. – Девочка моргнула, а по щеке ее скатилась первая крупная слезинка. – Я скучала по тебе, – как можно ласковее сказала я, осторожно обнимая ее за плечи и привлекая к себе. – Просто не могла найти дорогу… – Правда? – шмыгнула она носом. – Правда. – Я уже крепче обняла ее и почувствовала, как маленькие ручки обхватили меня за шею. – Ты больше не покинешь меня? – Никогда, – пообещала я. – А ты поможешь мне? – Как? – Поможешь мне стать прежней, вспомнить тебя? Нас? Некоторое время она молчала, продолжая обнимать меня, точно греясь. Я слышала, как быстро стучит ее маленькое сердечко, как часто и горячо она дышит, и это дыхание обжигало мне шею. – Я обещала сохранить это от тебя, – вдруг прошептала она мне на ухо так, что могла услышать только я, – но я больше не могу без тебя. Больше не могу беречь эту тьму от тебя. Я тоже хочу увидеть свет. Я устала… – как-то совсем не по-детски выдохнула она. – Покажи, – просто попросила я. И в этот самый момент перед моими глазами сверкнула ослепительно-яркая вспышка. Мне показалось, что я падаю в бесконечно глубокую пропасть, но в тот же миг я оказалась во дворе родового гнезда Игнэ. Вот только не было обожженного огарка восточной башни, где погиб мой отец, и все вокруг не казалось таким ветхим, обшарпанным, чужим. В этой реальности, несмотря на снег, светило яркое солнце, а в воздухе витало ничем не прикрытое детское счастье. Я не помнила, когда я чувствовала себя так. Эта реальность была совершенной, теплой и такой красивой. – Наши первые шаги. Я помню, – сказала маленькая девочка, указывая куда-то на противоположную сторону двора. Огромных размеров мужчина, присев на корточки и широко расставив руки в стороны, смеялся непосредственно и звонко, когда к нему так неуверенно и несмело шагала совсем еще крохотная девочка в серой шубке и меховых ботиночках. В момент, когда она вот-вот должна была упасть, он подхватил ее и закружил. Ребенок смеялся, а радость от этого смеха эхом отзывалась в моем сердце. Это воспоминание точно вырисовывалось и в моей памяти, обретая цвета и ощущения того момента. Оно теперь мое. Я знала. Я помнила. Каждое воспоминание, показанное мне этой частичкой моего подсознания, словно расцветало в памяти, обретая свои корни, находя свое место и отклик в сердце. В каждом маленьком кусочке моего прошлого нашлось место человеку, которого я более не могла называть по имени или отцом. Это был папа. Мой папа. Первые шаги, открытия, познание мира были связаны с ним, потому что именно он и Рэби всегда были рядом. Я, без сомнений, могла назвать это время самым счастливым в жизни. Насколько я была бы полноценнее, если бы смогла сохранить эти уголки своего счастья? И почему я спрятала его от самой себя? В воспоминаниях моего раннего детства не было места моей тетке. Она появилась в Турийских лесах, когда мне исполнилось где-то около четырех оборотов. Теперь я помнила и нашу первую встречу. В родовом гнезде Игнэ не было места женщинам-аристократкам и тем более женщинам-эвейям. Тетка прибыла к нам в ясный солнечный день, когда я играла во дворе с детьми слуг нашей семьи. Ее повозка казалась мне выкованной из чистейшего золота. Кони, запряженные в нее, были самыми прекрасными белоснежными созданиями, что я когда-либо видела. Тогда я еще не знала, что такое иллюзии и для чего их используют аристократы. Мое сердце радостно трепетало в ожидании чуда. Еще утром Рэби сказал, что сегодня в наш дом прибудет сестра моего отца. Когда дверцы кареты отворились и из нее выбежали двое очаровательных малышей, одетых в такие одежды, о существовании которых я и не подозревала, я почувствовала себя очень счастливой. Эти прекрасные дети – мои брат и сестра. Такие красивые, что я наверняка смогу хвалиться ими перед друзьями. Но когда следом появилась Дорэй… Теперь я вспомнила, как искренне восхищалась ими в тот день. Как мой глупый, наивный детский разум, в котором жил образ матери, сотканный лишь из сказок и рассказов отца, вдруг поставил Дорэй на это место. Не знаю, как так вышло, но я действительно почувствовала, что именно такой могла и должна быть она. Что я сделала? Как любой ребенок, не привыкший к этикету, распорядку и не знающий ни в чем отказа, я побежала к ней. Перепрыгивая через лужи, огибая дворовую живность, я бросилась обнимать эту пришлую красавицу. Первые разочарование и сердечная боль пришли ко мне именно от этой женщины, когда она брезгливо оттолкнула меня и я ничком упала в грязь. Выражение ее лица в тот момент… Теперь я знала, что она всегда смотрела на меня так. Это было не из-за моего уродства. В ее глазах такой я была с самого первого дня. – Злая, – прошептала девочка рядом со мной. Я посмотрела на нее и едва смогла удержаться, чтобы не начать разглядывать ее лицо вместо показываемых ею сцен. Глаза моего детского «я» светились такой искренней ненавистью, что мне невольно стало не по себе. Так не смотрят на тех, кого просто недолюбливают. Так смотрят на тех, кого хотят убить. Тем страшнее был этот взгляд на детском лице. – Хватит. – Она вдруг решительно взмахнула рукой, точно перелистывая страницу. – Не хочу дарить ей это время, – серьезно сказала она. Реальность вокруг нас покрылась серым туманом, и мы словно замерли в небытии. Вокруг повисла вязкая серая хмарь, и в ней растворились картины прошлого, которые я уже никогда и ни за что не забуду. Только не их. – Просто скажу, – продолжила она, – с ее приездом многое изменилось для нас… Она сказала это «нас», и ей можно было не продолжать. Словно потянув за ниточку старый клубок, воспоминания пришли ко мне сами. Не такие яркие – смутные. Но я понимала, о чем она говорит. Многое и впрямь изменилось с приездом Дорэй. Отец стал покидать замок, оставляя меня с ней, а я совершенно не понимала, почему эта женщина такая странная. Когда папа был дома, она казалась такой нежной, теплой, заботливой. Я и правда порой представляла, что она моя мать. Когда отец уезжал… я словно становилась невидимой для нее и ее детей. Это смущало и задевало меня. Я не понимала, почему она то любит меня, а дети готовы играть со мной днями напролет, то вдруг словно забывает о моем существовании, а мои новые друзья игнорируют меня. Я не помню, чтобы это было слишком драматичным, просто обижало. Но у меня был Рэби, а значит, всегда было чем заняться и с кем поиграть. – Уже вспомнила, – скупо улыбнулась девочка рядом со мной, – сама. На некоторое время она замолчала, глядя куда-то прямо перед собой. Выражение ее лица вдруг стало совершенно нечитаемым и пустым, словно она о чем-то глубоко задумалась. – Ты знаешь, – вдруг сказала она, потерев маленькой ручкой глаза, – я ведь могу сохранить то, зачем ты пришла. – Она посмотрела снизу вверх. – Мне уже легче, правда. – Поджав губы, она натянуто улыбнулась. Надо сказать, врали мы обе никудышно, что в детстве, что сейчас. – Что бы там ни было, – прошептала я, – я больше не оставлю тебя. – Я чуть крепче сжала ее ладонь. Я смотрела в отражение своих собственных глаз на детском лице и знала, что это часть меня. Но я не могла бесстрастно и четко разделять лабиринты разума и части подсознания, как Китарэ. Для меня это был ребенок, который пятнадцать оборотов ждал меня. Один. В темноте. Она защищала меня. И что бы там ни было сокрыто в глубинах этих темных глаз, пришло время разделить этот груз. Казалось, она услышала меня, потому лишь кивнула, вдохнула глубже и вновь взмахнула рукой, преображая реальность. Мне следовало догадаться, что эта глава моего детства будет посвящена Китарэ. Наша первая встреча. Видимо, в детстве мне нравились красиво одетые люди. Я впервые видела принца верхом на настоящей лошади, конечно не такой большой, как у других воинов, но он уже сидел в седле! Сложно подобрать слова, чтобы описать мой восторг. Ни один мой знакомый мальчик еще не умел так, либо у него просто не было лошади! А тут такое… Папа подарил мне самое удивительное платье на свете. С самого утра меня искупали, туго заплели косы и запретили играть во дворе, пока не прибудет император. И вот я тайком подсматривала из-за ног отца за приближающейся процессией. Мое крошечное сердечко билось сильнее, и я уже не могла найти в себе сил отвести от него взгляд. Между нами сразу протянулась удивительная, ни на что не похожая нить. – Это так, – чуть улыбнулась малышка рядом со мной, и столько всего было в этом совсем не детском взгляде: затаенная боль мешалась в нем с такой искренней теплотой… Даже я видела, как он был ей дорог. И понимала, что она потеряла его… Момент нашей первой встречи сменился воспоминаниями об общих играх, разговорах, проделках. Мы так мало времени провели вместе. У меня были друзья и раньше, но уже тогда я понимала, что таких, как он, я никогда прежде не встречала. Он был особенным. Моя маленькая сущность показывала мне сцены нашего общего детства, должно быть неосознанно окрашивая их в более яркие цвета, даря странный привкус этим воспоминаниям, и они оживали в моей памяти вместе с ощущениями, которые крепко связаны с этими моментами. Тот день, когда я решила поразить его самым красивым местом Турийских лесов и отвести на место силы севера… До этого я лишь однажды была там ночью. Папа привел меня туда тайком, чтобы показать светлячков. Уже после пожара я так часто бывала там ночью. Всякий раз захлебываясь от непонятной тоски и восторга одновременно. Теперь я знала почему. Все эти годы мне не хватало их обоих, и именно там остались самые душевные и теплые воспоминания о нем. Сейчас они, точно крошечные светлячки в покрытой мглой памяти о моем детстве, сияли на ночном небе. Ночь, когда все изменилось, в воспоминаниях моего детского «я» отличалась от всего, что она показала мне прежде. Я почувствовала это сразу. Была ясная летняя ночь. Я слышала стрекот кузнечиков, пение птиц, мы с Китарэ были легко одеты, но мне казалось, стояла лютая стужа, пронизывающая до костей. Каждый вечер я придумывала нам развлечения. Вот и этот вечер не стал исключением. Разве есть что-то более увлекательное, чем подслушивать разговоры взрослых? Мысль о том, что это сам император говорит с отцом и насколько это ужасный поступок – подслушивать за ним, даже не пришла мне в голову. Хотя теперь я знала, кто как бы случайно подбросил мне эту идею… Старая Тильда как раз выдала нам вечернюю порцию рисовых пирожков и чая, когда на кухню как бы между делом заглянула Дорэй. Как всегда, безупречно выглядящая, очаровательная, сияющая. Даже Китарэ смотрел на нее с восхищением, что уж говорить обо мне. Она тепло поздоровалась с нами и тут же обратилась к кухарке: – Должно быть, мой брат сегодня обсуждает с императором детали предстоящего праздника. Я слышала, это будет нечто невероятное. Она мечтательно вздохнула, в то время как Тильда лишь растерянно хлопала глазами, не зная, какой реакции от нее ждет хозяйка. Я видела, что ей было плевать на то, что скажет прислуга. Все это она говорила нам. Дорэй даже не смотрела в сторону Тильды, лишь следила за нами. Потом как бы невзначай коснулась моего плеча, и я заметила, как крошечная искра соскользнула с ее пальцев, падая мне на грудь. И тут же взгляд ребенка наполнился предвкушением и азартом. – Я долго искала этот момент… А может быть, я сама его придумала? – прошептала девочка рядом со мной и посмотрела на меня так, словно искала ответа у меня. Будто я была последней ее надеждой на то, что это правда было, а не она нарисовала в своем воображении. – Не думаю, что это выдумка, – сказала я, прокручивая в памяти детали прикосновения тетушки ко мне. Это и правда было странно. Я, конечно, была той еще заводилой, однако до этого у нас были абсолютно иные планы на этот вечер. Но одно лишь прикосновение этой женщины – и мое сердце стучало точно сумасшедшее в предвкушении совершенно особенного приключения и желании узнать, что же за праздник для нас готовят. Спустя годы, когда твой разум уже понимает, что ребенку пяти оборотов не по силам прошмыгнуть мимо императорской стражи, ты догадываешься, что эту фразу бросили неспроста. Но тогда, поднимаясь по каменным ступеням башни, я думала лишь о том, насколько я ловкая, умелая и проворная. Самым главным казалось узнать, что готовят для нас наши отцы, а потом поделиться этим с Китарэ. – Ты хоть понимаешь, как это звучит? – Голос отца, такой непривычно холодный, жесткий. Я уже видела это прежде и, хотя все еще не знала, что будет дальше, почувствовала, с какой силой забилось мое сердце. Девочка так сжала мою руку, что я почувствовала, как ее крошечные ноготки впиваются мне в кожу. Но эта боль ничего не стоила по сравнению с тем, что должно было открыться мне вот-вот. – Вполне. – Голос отца Китарэ, столь же серьезный и решительный. – Потому и прошу тебя о помощи! Я больше никому не могу доверять. У меня есть только мое Ожерелье, только мои братья, в которых я могу быть уверен. – Парящие, если они подведут к этому, то для империи, для мира, Полотна это будет катастрофа… Конечно, ты же знаешь, я всегда с тобой, что бы ни было… – прошептал мой отец, а я уже знала, что последует за этим. Я видела, как от стены отделилась высокая сухощавая мужская фигура, а на мои детские плечи легли тонкие ледяные пальцы. – Мышка-малышка, – прошептал этот мужчина на ухо ребенку, а у меня по спине побежали мурашки, – любит подслушивать? – Хриплый смешок, прежде чем мне показалось, что пальцы этого мужчины превратились в тончайшие иглы, которые без особого труда вспороли мою детскую грудь, сжимаясь вокруг сердца. Он говорил со мной на древнем языке Полотна, обращаясь к отражению, что было еще слишком слабо, чтобы соединиться со мной. Но я чувствовала и понимала каждое его слово, которое падало куда-то на самое дно души, отзываясь звоном разбиваемых так не вовремя оков. – Услышь меня, дочь Радави! – Древний язык, наполненный шипящими непонятными звуками, а следом яркая вспышка руны подчинения перед глазами, которую он бросил в меня. Она расцвела где-то внутри разума, набрасывая на него невероятно крепкую сеть. – Очнись. – Вновь шепот – и новая руна пробуждения вспыхивает перед мысленным взором. Я видела, как маленькая «я», точно тряпичная кукла, замерла в руках этого мужчины, беспрекословно подчиняясь его воле, и видела каждое заклятие, что бросал этот эвей за Полотно, обращаясь к моему отражению. Маленькая «я» была в ужасе от происходящего. Древний дракон, разбуженный раньше времени, ревел от ярости. Я слышала ее крик с той стороны. Ее ярость оттого, что она так слаба, что позволила набросить первую сеть и теперь вынуждена подчиняться, а мое сердце сжималось от ужаса и беспомощности. – Пламени пора очнуться, – прошептал этот мужчина, подталкивая меня вперед и без труда отворяя дверь, за которой разговаривали император и мой отец. Дальнейшее не укладывалось у меня в голове. Я наблюдала за происходящим со стороны. Смотрела на это глазами испуганного ребенка. Словно оружие, замершее для удара в миллиметре от цели, я ощущала тепло родной стихии, которая послушно ластилась, принимая меня в свои объятия. Еще миг, одно слово того, чьи пальцы продолжали сжимать мое сердце, – и пламя поглотит этот мир… Я уже знала финал и понимала, что произойдет дальше. Не зря под строжайшим запретом детям не разрешается посещать места силы. Маленьких эвейев балуют, холят и лелеют, стараясь отгородить от невзгод этого мира. Нет ничего страшнее пробудившегося дракона, который не готов прийти в этот мир. Его гнев, неконтролируемая сила и мощь не созданы для неокрепшего детского разума. Мы не способны справляться с собственным отражением, пока не пройдем должную подготовку, пока не научимся контролировать эту стихию… Отец увидел меня, стоило нам переступить порог комнаты. Он первым вскочил с кресла, а следом и император. Я видела беспомощность и обреченность, что тут же отразились в их глазах. Сегодня я понимала, что ни один из них не поднял бы на меня руку, чтобы отсечь разбуженное пламя. Это означало лишь одно: очнувшийся от сна голодный огонь съест то, до чего сумеет дотянуться, пусть это будет даже он сам. Этот краткий миг глаза в глаза, как немое прощание. Миг, который все еще хранил мгновение моего детства. Он улыбнулся мне… – Ты… глупец… – прошептал отец Китарэ, глядя на мужчину за моей спиной. Это были последние слова, сказанные отцом Китарэ, и хотя моя память не сохранила их, сейчас, наблюдая за происходящим со стороны, я отчетливо их расслышала. И тогда, и сейчас мое внимание сосредоточилось на отце. Глаза в глаза, ни единой попытки остановить меня, просто потому что они оба верили: я нужна этому миру гораздо больше… – Вперед, малышка! – Шепот на древнем наречии заставил изогнуться дугой, принимая энергию, что зарождалась у меня где-то глубоко в груди, выкручивая детское тело. – А мне пора… Хватка на моем плече ослабла. Исчез и он сам, и воля, принуждавшая меня. Я попыталась как-то отступить, отринуть пробудившийся поток, когда услышала крик папы. – Не смей! Не смей! – кричал он, когда мир вокруг меня залило ревущее пламя. Я кричала, не видя перед собой ничего, кроме огня и его глаз, которые рассекли тонкие ниточки зрачков. Я видела, как его тело исчезает в огне! Как мое пламя уничтожает его плоть! Но, вопреки всему, он не кричал, не показывал, как ему больно. Он лишь нашел в себе силы призвать свою стихию и ударить меня ею, словно хлыстом, выбрасывая мое крошечное тело в окно… Ниром как никто другой понимал, что после него настанет мой черед. Из этой башни не должен был выйти никто. И хотя я не могла помнить это место, когда отец выкинул меня в окно, я продолжала стоять в этой комнате, среди ревущего пламени родной стихии. Я больше не чувствовала руки ребенка, что привел меня сюда. Она показала мне все. Теперь она снова стала частью меня. Не чувствуя ног, я приблизилась к мужчине, что замер в той самой позе, в которой я видела его в последний раз. Даже сейчас папа был гораздо выше меня. Его темно-алые волосы беспорядочными прядями растрепались на плечах. На шее, груди, ладонях кожа взбугрилась страшными волдырями. Отец все еще удерживал свою оболочку в этом мире. Отец Китарэ растворился сразу же. Его телу было нечего противопоставить пламени. Он даже не попытался обернуться в истинную ипостась, чтобы спастись. Папа немного задержался, чтобы спасти меня. Они оба предпочли умереть, лишь бы не потерять меня. Дрожащими ладонями я коснулась его лица. Я знала, что все это ненастоящее, но мне так хотелось хотя бы в своем собственном сне попрощаться с ним. Его лицо расплывалось из-за слез, которые я больше не могла сдержать. Я обняла его так крепко, как только могла, уже рыдая в голос. Сколько мы так простояли в этой застывшей иллюзорной реальности? Не знаю. Время перестало существовать. Сперва не было ни единой связной мысли. Я превратилась в оголенный нерв, который не способен ни на что, кроме крика о своей боли. Но мне было уже не пять оборотов, когда все, что смог придумать детский разум, – это внушить самой себе, что ничего подобного никогда не происходило. Маленькая Ив осталась заперта в ночи, у самой кромки лесного озера, где оборот за оборотом она оплакивала свои потери и горе. Больше такого не повторится. Теперь я буду помнить. – Я больше никогда не отрекусь от тебя, – прошептала я, обращаясь к памяти о своем отце. Пришла бы я к Китарэ еще раз с подобной просьбой, зная, чем это закончится? Да, однозначно. Я не стала счастливее, узнав ответы. Сегодня я стала собой. Я не знаю, как смогла найти силы отступить от застывшего воспоминания об отце. Это был последний миг, когда я видела его, и это уже не отпустит меня никогда. Я не могла найти в себе сил остановить слезы, что текли по моим щекам, но сделала шаг к окну, затем еще один и еще… И, казалось, эти шаги к спасенной девочке, разделяющие меня и остающегося в огне отца, были самыми сложными в моей жизни. На миг я прикрыла глаза, чтобы в ту же секунду оказаться за пределами объятой огнем башни. Дорэй была права, говоря, что такого буйства стихии она никогда прежде не видела. Казалось, у огня был голос, что ревел, разнося этот жуткий потусторонний гул по округе. Расплавленный камень, точно воск алой свечи, стекал по трескающимся вековым стенам. Но впервые в жизни огонь не казался жутким и пугающим. В нем больше не было той ужасающей тайны. Здесь и сейчас он рыдал и плакал вместе со мной, захлебываясь гневом и безысходностью. Он не виноват… Стихия не может быть виновата в страдании, которое она причиняет. – Ив! Очнись, Ив! – Совсем еще тонкий голосок Китарэ сквозь слезы, которые он даже не пытался скрыть. – Не закрывай глаза, слышишь? Смотри на меня, пожалуйста… – Больно… Шепот… едва слышный, но я скорее вспомнила эти слова, сказанные мной тогда. Я смотрела на свое обезображенное тело и не понимала, как вообще мне удалось выжить. Я так расстраивалась, что нога подводит меня. А по сути, ее вообще не должно было остаться! Сказать, что ребенок, что сейчас лежал на земле, сильно обгорел, – это явно преуменьшить. Быть может, шок спас меня… или заклятия того эвейя, что подчинили мои тело и разум? Да, дети эвейев гораздо сильнее людей, но даже это не объясняет того, как Китарэ смог так легко поднять меня. Я стояла рядом, наблюдая за его действиями, и мне становилось не по себе. Он не побоялся прикоснуться ко мне! Казалось, этот мальчик и вовсе не замечает того, как сильно и страшно обезображено мое тело. Слезы на его глазах исчезли резко, быстро, а вместо них на лице отразилась странная решимость. Уверенно и быстро зашагал в сторону леса. Он продолжал уговаривать меня потерпеть, и, как мне кажется, это было единственным, что удерживало меня в сознании. Его голос был связующей нитью, что крепко-накрепко привязала меня к этому миру. Дух – его стихия, и он призвал ее, запретив мне покидать этот мир. Я так ясно видела это теперь. Следуя за ним, я поражалась, как безошибочно точно он находил путь к месту силы Турийских лесов, словно идет по давно знакомому пути. Даже оказавшись на берегу, он вовсе не замедлил шаг, а стремительно и быстро вошел в воду со мной на руках. Я замерла на берегу, наконец-то в полной мере осознавая, для чего он принес меня сюда! Откуда все эти неясные обрывки снов, приходящие ко мне с самого детства. Почему Аши так страдает все эти годы, а Китарэ боится собственного отражения! Мы оба превратились в осколки в этот день, разбившись, точно хрупкие фарфоровые статуэтки. Казалось, Китарэ просто стоит посреди лесного озера, стараясь удержать мое крошечное тело на плаву. Но я видела глазами ребенка, что место силы, эти врата меж двух миров приоткрылись в этот миг для них двоих. Сияющий мир духов за Полотном впустил их на краткий миг, пробуждая от сна и еще одного неготового прийти в этот мир дракона, что так щедро подарил мне кусочек себя, своей магии и силы, просто чтобы удержать в этом мире и помочь выжить. Стоило этой серебряной капле соскользнуть с пальцев Китарэ мне на грудь, как я почувствовала внутри ее теплый, немного болезненный отклик. Частица Аши и Китарэ, частица эвейя, что привязал меня в тот день к этому миру, она все еще была во мне… Все эвейи с истинными отражениями знают, что можно пользоваться стихией, управлять ею как угодно, но никогда нельзя уподобляться тем, у кого нет отражения, и пить силу из души. Для них это не так страшно, как для тех, кому предначертано обрести отражение. Неосознанно я положила ладонь себе на грудь. – Как это возможно? – пробормотала я, наблюдая, как из последних сил, точно что-то внутри него сломалось, Китарэ бредет к берегу со мной на руках. Но стоило ему сделать первый шаг, выходя из воды, как его черные волосы, будто по велению невидимой кисти художника, вдруг покрыло белоснежное серебро. Оказавшись на берегу, Китарэ упал, а рядом с ним и маленькая «я».