Глава 2
Тепло разливается по венам правой руки… Тук… Тук-тук, тук-тук. Я услышал стук своего сердца.
Что происходит? Почему пронзающая всё тело боль прошла? Я почувствовал, как обожгло левую щёку. Неужели меня спасли? Ну конечно! Девчата вызвали бригаду реаниматологов, и меня воскресили. Я живой!.. Резкий и противный запах. Он бьёт в голову. И я открываю глаза…
— Я живой! — еле слышно произнёс.
— Всё верно, молодой человек, — раздался Светин голос.
Передо мной её красивые голубые глаза. Она приехала ко мне, как приятно, — мысли скачут, сменяя одна другую. Может, это любовь? Надо сделать ей приятно, — заключил я.
— Ночь так тревожна и так нежна, и для тебя танцует луна, — пропел я ей набирающим силу голосом.
Она расхохоталась своим красивым зычным смехом.
— Молодой человек, у Вас хороший музыкальный вкус, — произнесла она, — но давайте без фамильярности?
Голубые глаза отдалились, Света подняла от меня голову, и я увидел перед собой женщину предпенсионного возраста: в уголках глаз морщины. Лицо ухоженное, но уже не молодое, уставшее.
Это НЕ Света! Или Света?
Глаза её, голос и смех её, музыкальный вкус её, но лицо. Это лицо женщины бальзаковского возраста! Где моя красавица? Я был в коме много лет? Мне показалось, что прошло всего несколько секунд, но лицо моей операционной сестры красноречиво свидетельствовало, что пролетели годы.
— Светлана Борисовна? — произнёс я изумлённо.
— Да, мой мальчик? — она продолжала смеяться.
— Сколько я был без сознания?
Она пожала плечами.
— Может, три, может, четыре…
— Четыре года? — перебил её я.
— Минуты, — хихикнула она.
— Минуты? — не скрывая удивления, произнёс я. Руки машинально опустились вниз — они ощупали и охлопали моё тело. Не знаю, что поражало больше: то, что тело было каким-то маленьким и щуплым на ощупь, или то, что не было ни одного пулевого ранения, ни капли крови? А может, то, что руки совсем не болели?
— А что? — начал я осторожно. — Что со мной случилось? Как так вышло?
— Вы, молодой человек, уникальный экземпляр! — Света опять хихикнула, видимо, у неё было хорошее настроение. — У Вас была аллергическая реакция на введение вакцины инактивированного вируса гриппа штамма Б. Один случай на миллион!
— Аллергическая реакция? — я с удивлением смотрел на медсестру снизу вверх. Только сейчас я осознал, что лежу на полу.
Но почему на полу? Если меня реанимировали прямо в перевязочной, то почему нет крови? Почему тут Света? Какими судьбами? А если меня забрали в отделение реанимации, то почему «разместили» на полу?
— В виде анафилактического шока! — закончила Света торжественно. — На Ваше счастье, молодой человек, я много лет отработала в оперблоке. Так что умею кое-что, — она подмигнула мне и встала.
Я приподнялся на локтях и осмотрелся. Обычный процедурный кабинет. Как на моей второй работе. И совсем не реанимация… Что тут происходит? Мой мозг зацепился за эту нестыковку и отказывался понимать случившееся.
— Так, значит, я не умер? — с сомнением произнёс я.
— Умер, — кивнула Света. — Но совсем чуть-чуть, — она подняла руку к лицу и показала указательным и большим пальцами, насколько чуть-чуть я умер. — А потом я тебя воскресила. Так что с тебя шоколадка, — она протянула мне руку, предлагая помощь. — Вставай.
Поднялся я самостоятельно, игнорируя протянутую руку помощи. Осмотрелся. Зеркало. Оно висело напротив окна, справа от меня. Я направился к нему. И…
Замер…
Из зеркала на меня смотрел мальчик лет двадцати, он даже не тянул на выпускника института. Худой, даже щуплый, высокий. Из-за слабо развитой мускулатуры и худобы голова казалась несоизмеримо большой. А на лице не было ни одного волоска. Его, или мои, руки были лишены мышц! Совсем! Как с такими руками делать операции?
— Кто я? — прошептал этот мальчик мои слова. Я отчётливо видел движение его губ в отражении. И отчётливо понимал, что это мой вопрос, что это я его задаю.
Света услышала шёпот и опять начала шутить:
— Надо говорить: «Ху эм ай», — засмеялась она. — Как в фильме.
Я повернулся к ней и посмотрел осуждающе. Видимо, во взгляде было столько гнева и негодования, что Света остановилась.
— Прости, — извинилась она. — Ты правда ничего не помнишь?
Я покачал головой.
— Совсем, совсем? — опять начала заигрывать она.
Это точно моя Света, сомнений быть не может! Только почему она старая?
— Совсем, — вздохнул я.
— Вы врач-хирург… — начала она аккуратно и медленно объяснять, внимательно считывая мою реакцию.
Я смотрел на неё, не отрываясь, не моргая.
— Поликлиники при ЦРБ. — Она остановилась.
От меня никакой реакции. Стою. Смотрю на неё. Внимаю.
— Это ваша первая неделя работы, — продолжила медсестра. — Вас направила ко мне заведующая, чтобы сделать прививку от гриппа…
— Первая неделя? — переспросил я.
— Да, первая. — Она кивнула. — Ой, что ж я? Вам же надо на приём, у Вас же рабочий день идёт, сейчас совсем заклюют, — засуетилась она.
— Приём? — я ничего не понимал, какой приём?
— Ну да.
— А где?
— Третий этаж, восьмой кабинет, — отчеканила она. — Это правое крыло.
Я кивнул.
— Давай так, — продолжила Света. — Ты, ой, ВЫ…
— Можно на ты, — перебил её я.
— Ты сейчас иди работай, — продолжила она. — А после рабочего дня зайдёшь ко мне. Будем восстанавливать твою память, — она мне улыбнулась.
— Хорошая идея, — согласился я.
— Вот и договорились, вот и отлично, — ответила она моими словами. — Тогда жду в два.
Я направился к двери. Однако, выходя из кабинета, меня осенило. Я обернулся и спросил:
— А как меня зовут?
— О Боже! Беда, — испугалась Света. — Пётр Иванович. Оскоров Пётр Иванович. Это ж как…
И я закрыл дверь, не дослушав причитания медсестры. Мне предстояло немного поработать — люди превыше всего. Так меня учили.
Длинный коридор, стены выкрашены в светло-зелёный цвет высотой в человеческий рост, а выше и на потолке побелка. По обе стороны коридора двери. Около дверей скамеечки. И кругом люди, люди-люди. Море людей. Все копошатся и ругаются. Эту картину не спутать ни с чем — поликлиника.
Оскоров Пётр Иванович — прокручивал я в голове своё имя. Своё новое имя? Я умер и воскрес благодаря Свете, так она сказала. Да так и было на самом деле.
Я ещё и ещё раз похлопываю себя по телу — ран нет. Осматриваюсь. Крови тоже нет. Иду по третьему этажу. Но что-то не так.
Люди не расступаются! Вот что не так. Мне не дают «дорогу». Видимо, статус врача тут не особо велик? Или это конкретно мой статус такой низкий? Хм. Ладно, разберёмся! Главное, что в этом теле у меня целые руки и я могу стать оперирующим хирургом!
Стоп!
А что с отцом? — эта мысль пронзила всё моё естество. И я замер. Где мой отец? Что с ним? Он жив? Я спас его? Как это узнать?
Не знаю, сколько я стоял, прокручивая эти мысли. Возможно, всего мгновение, а возможно, и несколько минут. Как вдруг резкий толчок в спину вернул меня на «землю обетованную».
— Посторонись, — недовольно ворчал толстый мужчина с волосатыми руками, пробираясь по коридору и расталкивая прохожих на пути.
Он остановился в шаге от меня и осмотрелся по сторонам. Это был человек весом центнера два! Живот выпирает вперёд, так что между пуговиц рубашки выступают волосы. На шее толстая золотая цепь. На лице щетина. В руках он держит маленькую коробочку. И разговаривает с ней. Ненормальный.
— Я уже на третьем этаже… — молчит, слушает коробочку. — Да, в правом крыле, — опять молчит. — Не знаю я, тут не видно номера.
Он отрывается от коробочки.
— Это кабинет хирурга? — обращается он к людям в очереди.
Перед нами стоит группа людей: две бабулечки сидят на скамейке и тихо переговариваются, судя по их вовлечённости в разговор, о чём-то очень интересном. Молодая девушка с загипсованной рукой стоит напротив бабулечек. Поодаль от неё молодой человек в вынужденном положении облокотился на стену, а около него озабоченная девушка. Парень приковывает моё внимание. Ограничивает движения, бережёт живот… Его бы посмотреть. Никто не обращает на хамовитого мужчину и его вопрос внимания. Только женщина поодаль от кабинета осуждающе качает головой.
— Да и чёрт с вами, — выругался он и вернулся к разговору с коробочкой: — Да скажу, что от Вас. Только позвоните ему, а то мало ли какой тупой будет…
Он убрал коробочку от уха, нажал на неё пальцем, подошёл к двери и без стука вломился внутрь.
— Тут, вообще-то, очередь, — кричит женщина ему вслед.
Но толстяк игнорирует это замечание и закрывает за собой дверь. Из-за двери слышатся крики и ругань. Мужской голос громко что-то требует. Голос его как будто отдаляется, а потом вновь приближается к двери. И вот дверь вновь распахивается.
— Я от заведующей, — возмущается хам. — Форменное безобразие.
Его выпроваживает маленькая полненькая женщина лет сорока, может, пятидесяти.
— Ну что же я могу сделать? — хлопочет она виновато. — Доктора пока нет, он на вакцинации.
— У меня нет времени ждать! Я же говорю, что я от заведующей! Меня нужно срочно посмотреть и сделать все обследования! — мужчина не унимался.
— Я всё понимаю, — медсестра старалась погасить конфликт, но у неё это явно не получалось. Она попыталась запереть дверь, но мужчина встал в проходе и не давал закрыть дверь. — Ох, Пётр Иванович, Вы уже тут, — заметила она меня, по её лицу расплылась улыбка облегчения. — Как я рада, что Вы вернулись…
Жиртрест тут же подошёл ко мне:
— Доктор, дорогой, как хорошо, что Вы пришли, — обратился он ко мне как ни в чём не бывало, как будто только что не расталкивал всех на своём пути, не называл меня тупым, не ломился в кабинет без очереди. — Представляете, меня не хотят принимать, а дело-то срочное! Надо положить конец этому беспределу.
— Конечно, надо, — мой ответ получился сухим и суровым. — Абсолютно с Вами согласен.
— Мне нужно сделать полный чек-ап по здоровью перед командировкой, — торопливо затараторил мужчина. — Вам должна была позвонить заведующая, — продолжил он. — А медсестра не хочет помочь! Давайте что-нибудь с этим сделаем…
— Ах, какое безобразие, — покачал я головой. — Мы сию же секунду восстановим справедливость!
— Вот это я понимаю, — радостно воскликнул толстяк, раскинув руки. — Вот это Доктор!
— Пшёл вон, — громко и чётко проговорил я ему в лицо.
— Что, простите? — оторопел мужчина от неожиданности.
— Мне надо лечить больных людей, — ответил я, делая акцент на слове «больных». — А Вам неплохо будет научиться хорошим манерам. Так что «пшёл вон»! Следующим зайдёт молодой человек с болями, — в этот раз обратился я к ожидающим.
Сказать, что толстый хамовитый мужчина опешил, — это ничего не сказать. Он был так удивлён, что даже не стал возмущаться, а просто медленно побрёл по коридору. Но подлецы никогда ничего не забывают. Они помнят каждую обиду и мстят. Обязательно мстят. Тем более если их уличили в подлости и нечестности. Всё это наполняло его распухшее от жира тело, он не сдержался: на мгновение остановился, обернулся:
— Щенок, — процедил он сквозь зубы. — Ты у меня ещё поплачешь.
После чего быстро ретировался.
— Зря Вы так, доктор, будут проблемы, — шепнула мне медсестра на ухо, пока хам убегал.
— Этого морального урода я смотреть не буду, — строго резюмировал я.
После повернулся к пациенту с болями в животе и жестом пригласил его в кабинет. Девушка бросилась ему помогать. Однако пока они пробирались к нам, открылась дверь соседнего кабинета, и оттуда показался испуганный мальчик в хирургическом костюме. Его лицо было таким белым, что могло бы слиться с потолком. Его глаза бегали по коридору. Одной рукой он держался за дверь, а второй постоянно клацал шариковой авторучкой.
Вдруг его взгляд упал на меня.
— Петька! — закричал он и подбежал ко мне. — Выручай? Не в службу, а в дружбу?
Я не сразу понял, что от меня хочет этот мальчик. Но потом здравый смысл подсказал, что мы коллеги. И, видимо, знакомы. Поэтому он ожидает от меня помощи.
— У меня в кабинете пациент с ножевым, — начал он, тараторя. — А вдруг он умрёт! Пошли посмотрим?
— Пошли посмотрим, — я попробовал успокоить его. — Показывай, где пациент?
Мы вошли в его кабинет, и я плотно закрыл за собой дверь.
— Вот тут, — мальчик в хирургическом костюме указал рукой на кушетку около рабочего стола.
На кушетке лежал мужчина сорока или пятидесяти лет. Весь грязный, на лице синяки. От него разило вонью и алкоголем, но его изумрудные глаза светились интеллектом. Мужчина держал руки у левого бока. По рукам и животу стекала кровь, заливая кушетку и капая на пол. Объём кровопотери представлялся значительным и требовал срочных мер.
— Дело дрянь, — констатировал я. — А чем ранение получил? — Я повернул голову к тому, кого тут называли хирургом.
— Так это… ножом, — он показал пальцем на свой стол. На его правой руке были следы крови.
— Ты что, вытащил нож? — Я не верил своим глазам! Врач своими руками пытается похоронить пациента: растампонировал рану и убежал. Теперь простой давящей повязки не хватит… Теперь есть риск потерять пациента…
— Давай сюда все салфетки, что есть в кабинете. И зажим. Быстро!
Убрав руки пациента, я осмотрел рану — из неё, пульсируя, била тонкая струйка алой крови — поражена артерия. Слава богу, в этом месте нет магистральных сосудов, а значит, у нас есть время.
— Ну же, где салфетки? Где зажим? Где медсестра? — я вскочил на ноги и пошёл в перевязочную, где сразу нашёл медсестру: молодая девочка, совсем школьница, стояла у открытого окна и громко охала. Врач сбежал за помощью, а медсестра побежала к свежему воздуху от вида крови. Хороши медицинские работники, — промелькнула мысль. Но на осуждение не было времени. Я открыл сухожаровый шкаф, схватил рукой зажим — не до антисептики сейчас, потом обработают все инструменты ещё разок. Бросил его на перевязочный столик и утащил весь столик к пациенту.
— Вообще-то, Ирина Леонидовна запретила трогать пациента, — подал голос мальчик в хирургическом костюме — язык не повернётся назвать его доктором. — Она сказала, что надо скорую ждать, что это не наш уровень…
— Ты лучше бы об этом думал, когда нож вытаскивал, — резко оборвал его я.
— Но я не знал, — оправдывался он. — Мне позвонила Ирина Леонидовна и сказала заняться пациентом… Я просто хотел посмотреть, что там…
— Тихо, тихо, тихо, — оборвал я его жалобы. — Звони ноль три, раз заведующая велела. Надо скорую вызвать.
Я решил отвлечь мальчика, чтоб не мешал.
— Ах да, точно, — «коллега» стукнул себя по лбу. Достал коробочку из кармана и начал в неё тыкать пальцем. — Только сто три, а не ноль три. И не трогай пока пациента, а то будут проблемы… Нам же не нужны проблемы…
Ответом ему была мелодия из коробочки в его руках — припев из лучшей рок-песни всех времён — Hotel California. Я получил истинное наслаждение. Эта мелодия всегда к месту.
— Блин, заведующая звонит, — опять разволновался мальчик. — Ладно, надо брать трубку.
Он выдохнул. Нажал на коробочку и произнёс:
— Аболтусов слушает.
Как странно, — подумал я, — эта маленькая коробочка на самом деле телефонный аппарат. Такая маленькая. И без проводов! До чего же техника дошла! А главное, какая, видимо, доступная вещь. У нас телефон был один на подъезд, а тут у каждого человека в кармане.
— Да, Ирина Леонидовна, — кивал Аболтусов. — Да, в процессе…
В ответ на это из телефона послышался крик, который донёсся даже до моего слуха.
— Я прямо сейчас её вызову, — оправдался мальчик. — С пациентом всё в порядке, Оскаров сейчас его смотрит…
Аболтусов, видимо, хотел этим успокоить заведующую. Но ответом ему была очередная порция крика и ругательств, которые в очередной раз не скрылись от нашего слуха.
Мы с пациентом в недоумении переглянулись. Какая дикость! Как можно себе позволять такое обращение к врачу. Даже такому бестолковому, как Аболтусов.
— Ирина Леонидовна требует тебя к телефону, — нарочито громко произнёс хозяин кабинета — чтобы заведующая слышала на той стороне провода. Или сейчас так не говорят? — усмехнулся я про себя.
— Не до неё, — я отмахнулся, поправил перевязочный столик и устроился около пациента.
— Он не может сейчас говорить, — оправдался мальчик за меня. — Он занят пациентом.
Тишина, она ему что-то отвечала. В этот раз крика слышно не было.
— Хорошо, секунду, перевожу на громкую связь.
И мы услышали голос заведующей. Красивый, соблазнительно сексуальный голос. Он мне понравился.
— Оскоров, Вы меня слышите? Алло.
Аболтусов нервно переминался с ноги на ногу, стараясь не проронить ни звука, в надежде, что заведующая о нём не вспомнит.
— Да, да? Ирина Леонидовна, прекрасно Вас слышу, — ответил я, натягивая перчатку на правую руку. — Весь во внимании.
— Аболтусов мне сказал, что Вы смотрите за пациентом.
— Всё верно, Ирина Леонидовна.
— А где Вы сейчас должны быть? — интонация была такой, как будто я должен знать ответ.
— У постели больного, — я решил подыграть заведующей.
— Вы сейчас должны быть в своём кабинете и заниматься пациентом, которого я к Вам направила, — Ирина Леонидовна почти сорвалась на крик.
— Ну-у-у, мне кажется, я тут нужнее…
— Вам же передали, что пациента трогать нельзя!
— Конечно, передали, Ирина Леонидовна, — ответил я и натянул вторую перчатку.
Пациент смотрел то на меня, то на телефон. Он колебался.
— Вы не имеете опыта работы в стационаре, не умеете оказывать экстренную помощь…
— Всё верно, Ирина Леонидовна, — произнёс я громко и добавил пациенту: — Убираем руки от раны.
Пациент посмотрел мне в глаза и понял, что необходимо мне довериться. Его глаза сверкали изумрудами. Сомнения ушли — он убрал руки, предоставив мне доступ к ране. Тихо, молча, без вопросов. Абсолютное доверие. Такое встречают только врачи. Я часто встречал и никогда не обманывал ожидания пациентов.
— Если Вы хоть пальцем притронетесь к пациенту, я влеплю Вам выговор, и Вы до конца года будете жить на один оклад, это понятно? — продолжала кричать из телефонного аппарата Ирина Леонидовна.
— Конечно, понятно, — ответил я громко.
Взяв в руку марлевые салфетки, я обратился к пациенту:
— Сейчас надо потерпеть, — визуальный контакт. — Мне необходимо найти сосуд, из которого бьёт кровь.
Мужчина кивнул с пониманием.
Заведующая что-то кричала на фоне, но я её уже не слушал. Всё внимание теперь переключилось на мужчину. Его жизнь сейчас в моих руках.
— Начали.
Я погрузил крупные салфетки в рану. Они очень быстро пропитались кровью. После чего аккуратно начал поднимать слипшийся пласт салфеток из раны, как будто дольку мандарина отделяю от кожуры. От периферии к центру. Из дистальной части кровь не била. С центра тоже нет. Я остановился. Взял со столика в левую руку салфетки поменьше. Правой рукой быстро убрал промокшие салфетки, а левой опять придавил рану — кровь не успела наполнить полость.
— Теперь возьмём зажим и пережмём кровоточащий сосуд, — я улыбнулся пациенту. Он улыбнулся в ответ. Одними уголками губ.
Я медленно отодвинул салфетку, как вдруг мне в лицо брызнула струя крови.
— Нашли, — настороженно произнёс пациент.
Я вновь зажал рану. После отвёл салфетку и, широко захватывая ткань, наложил зажим. Вслед за ним ещё один. Оба зажима легли очень грубо с захватом лишней ткани, так как я не мог гарантированно выделить сосуд и захватить его отдельно. Поэтому пациент скривился от боли. Я убрал салфетку, кровотечение остановилось.
— Вот и всё. — Я опять улыбнулся пациенту. Конечно, в рану стекала кровь с окружающих тканей, но опасности жизни больше не было. — Есть кетгут перевязать сосуд? — произнёс я громче, обращаясь к медсестре — мне хотелось завершить работу красиво.
Мне никто не отвечал.
— Люди, ау! — позвал я громче.
— Что? — Из перевязочной показалась молодая девочка, с которой я заочно познакомился чуть раньше.
— У вас есть кетгут? — повторил я вопрос.
— Нет. У нас нет шовного от слова «совсем», — испуганно ответила она.
— Ну-у-у… хо-ро-шо. — Вот так новость, промелькнула мысль. Даже в девяностые шовный материал был в избытке. Неужто Борис довёл страну до такой нищеты, что уже и шовного материала нет… Хотя у всех людей есть личные телефоны? Тут явно вопрос не в недостатке средств. Ладно, об этом подумаю дома. Стоп. А где я живу? Я же не знаю, куда идти после работы… Интересно, Света сможет мне разъяснить и этот вопрос?
Эта неожиданная мысль сразила меня наповал. Опять. Слишком часто в последнее время меня одолевает это ощущение. Сегодня день открытий… Как заново родился…
— Доктор, вам бы умыться, — медсестра прервала мои размышления.
— Ах да, точно. Где у вас тут раковина?
— Сюда, пожалуйста, — девушка поманила меня в перевязочную.
Я обложил рану салфетками и наложил давящую повязку. После чего последовал за медсестрой. Когда я встал, пациент схватил меня за предплечье:
— Спасибо, док, Вы спасли мне жизнь. Спасибо Вам.
— Да не за что, — я ответил машинально, в голове роились мысли о моём положении. — Я просто сделал свою работу.
— Док, я Вам обязательно отплачу добром за добро, помяните мои слова, — в словах пациента чувствовалась искренность и признательность. Это напомнило мне, что я живу не зря.
— Поправляйтесь. — Я дружески похлопал пациента по плечу и пошёл мыться.