Глава 3

Я стоял и рассматривал «нового себя» в зеркале. И не верил своим глазам. Я помолодел? Кто-то дал мне испить из источника молодости? Как такое возможно? Где шрам на подбородке, который остался после аварии на Ленина? Где седина, аккуратно прорежающая шевелюру? Где морщины на лбу — вестники вечно сосредоточенного и настороженного лица? Только глаза мои — проницательные, горящие решительностью и бескомпромиссностью. Лишь глаза, как и у Светы. В зеркале точно я — тело не моё, но душа, устремления, ценности — всё моё. Что за хитросплетения судьбы? За что мне такое? А может, оно к лучшему? Может, это новый шанс стать первоклассным врачом? Я молод и энергичен. Руки целы. Бандитов нет. По крайней мере, за весь день я не увидел ни одного…

Наверное, в этот момент произошло принятие. Мои цели остались прежними, мировоззрение тоже не изменилось. Просто неведомые мне силы предоставили второй шанс на осуществление мечты. В более благоприятных обстоятельствах: без нищеты, без бандитизма, без потрясений. Надеюсь, что именно так… Хотя тревожные звоночки за тот короткий отрезок времени, что я нахожусь в новом теле, заставляли проявлять настороженность… В моё время пациенты не позволяли себе такого поведения, как хамовитый мужчина от заведующей, а врачи не позволяли себе такой безграмотности, как этот мальчик, в чьём кабинете я сейчас нахожусь.

Видно, и в этом мире есть над чем работать и что исправлять. Но это хорошо, это я умею и люблю. С этим я справлюсь.

Я? Кто я? Я Оскоров Пётр Иванович.

Глаза загорелись решимостью. Во мне проснулось любопытство ребёнка — новый интересный мир передо мной, мир, который предстоит изучить и преобразить к лучшему.

Ко мне подошел довольный Аболтусов. Он приобнял меня одной рукой за плечи:

— А ты, Петька, очень крут, оказывается! Как мы разобрались с ситуацией, а? — он явно был доволен, как всё разрешилось.

— Не спеши радоваться, надо его ещё до больницы довезти. А вдруг там кишка перфорирована? — осадил я его пыл.

— Да ладно тебе, всё зашибись получилось. Скорую я уже вызвал, так что мы с тобой герои теперь! — он широко улыбался.

Я решил, что это хороший повод прощупать почву. Не люблю я выглядеть глупо, поэтому спрашивать напрямую нельзя, а узнать нужно очень много всего.

— Как мы до такого дожились? А? — начал я осторожно.

— Ты про что? — от удивления на лице Аболтусова пропала улыбка. Он стоял рядом, всё ещё приобнимая меня за плечи левой рукой, и смотрел в моё лицо в отражении. Мальчик с широкими скулами и крупной копной волос на голове.

— Про то, что нет шовного материала, про то, что нам запрещают спасать пациента, — уточнил я, подталкивая собеседника рассказать об окружающем меня мире. Неизвестном мире.

— Так это, Петь, всё правильно заведующая говорила! Никто бы в поликлинике не справился с этой ситуацией, как ты. Никто. Даже Ирина Леонидовна. Тем более Ирина Леонидовна… — он понизил голос, чтобы его, не дай Бог, не услышали.

Я посмотрел на Аболтусова. Никто в целой поликлинике не в состоянии наложить зажим на кровоточащий сосуд? Как же они занимаются «малой хирургией»? Что они в таком случае делают на рабочем месте? Зачем их держат?

— А про шовный… А он разве где-нибудь есть?

Он ухмыльнулся и продолжил:

— Вообще, чего ты взъерепенился? Когда мы с тобой были на практике, тебя это не парило. Ни разу такого не слышал, а сейчас…

— А сейчас парит, — перебил его я.

— Ну тогда держись, мужик, — он усилил объятия. — Нам с тобой ещё долго всё это терпеть.

— Ты это о чём?

— Ты чего, Петька, от стресса тупишь?

Я строго посмотрел на него. Не ему давать оценку моему интеллектуальному уровню, тем более в грубой и оценочной форме. Этого хватило. Он осёкся.

— Прости, не хотел обидеть. Просто у меня от этой ситуации до сих пор адреналин через край. Может, в бар заскочим после работы? Я угощаю.

— Ты тему-то не меняй, — вернул я разговор в нужное русло. — А про бар… Алкоголь — зло. Завязывай с этим.

Он смотрел на моё отражение, не понимая, шучу я или нет.

— Как завязывать? Зачем завязывать?

— Окончательно и бесповоротно, — бессердечно резюмировал я.

— Ну и чёрт с тобой. — Аболтусов так расстроился, что даже отпустил «братские» объятия.

— Так почему мне необходимо терпеть отсутствие шовного материала? Долго? — не унимался я.

Аболтусов какое-то время на меня внимательно смотрел. Наверное, хотел отпустить ещё одну шуточку, но переживал, что это может нас поссорить. Он просто махнул рукой и начал рассказывать:

— Петька, мы же с тобой тут отрабатываем целевое. Минимум на три года застряли в этой дыре! У тебя же над кроватью в общаге висит календарь с числом дней отработки… — он замолчал, потом продолжил. — У тебя точно всё хорошо, а? От меня можно не скрывать. Петь? Мы же столько всего вместе прошли. И универ, и ординатуру. Столько дерьма вместе съели… Да, блин, мы живём вместе! Ты меня видишь чаще, чем родственников! От меня можно ничего не скрывать…

Значит, мы с ним друзья, однокурсники. И живём вместе в одной комнате в общежитии. В поликлинике мы по распределению. И обязаны отработать определённый срок. В стране вернули распределение? Опять построили социализм? Тогда почему нет шовного материала? Хорошо, что Аболтусов такой болтливый.

— Да случилось… — Рассказать? Или нет? — Но не хочу пока об этом.

— Ну ок, дома расскажешь.

Он хлопнул меня по спине и развернулся, чтобы уйти.

— Стой, — окликнул я друга. Как же тяжело не знать, кто есть кто. И как кого зовут. — Я сегодня умер.

Аболтусов ничего не понял.

— Меня Светлана Борисовна откачала.

— Чего? — наконец до Аболтусова начало доходить. — Ты серьёзно? Не прикалываешься? — он никак не мог поверить.

— По мне видно, что я прикалываюсь? — уточнил я.

— Нихохошечки себе! — хлопнул рукой себя по лбу. — Ну чел…

— Да Бог с этим, — пришлось останавливать этот эмоциональный выплеск. — Но я больше не хочу как раньше, — я взял паузу. Точнее, дал паузу ему. — И не буду! Не буду терпеть отсутствие шовного. И твои ошибки терпеть не буду.

В моём тоне читалось осуждение. Друг удивился ещё больше, чем раньше. Он явно не ожидал такого поворота.

— Ты зачем нож достал? Почему ничего не сделал? Даже не попытался? Наложить зажим и давящую повязку разве так сложно?

— Петь, ты чего? Я ж говорю, никто в поликлинике этого не сделал бы! Как? Откуда нам это знать? Если в универе нас ничему не учили, в ординатуре ничему не учили! — он начал тараторить, захлёбываясь в обиде. — Петь, да я бы с радостью ему помог! Если бы знал как. Тут лучше спросить, ОТКУДА ты всё это знаешь? ГДЕ ты этому научился? — он прям выделял интонацией слова «откуда» и «где». — Мы же вместе учились. Кто тебя научил? — он стоял передо мной, почти крича, готовый вот-вот схватить меня за шкирку.

— Жизнь научила, — я немного отступил, чтобы его не обидеть. — А ты реально хочешь научиться?

— Да, конечно! Это ж было так круто! — его глаза загорелись огнём. — Научишь?

— Научу, — улыбнулся я ему. — А ты готов? Будет сложно.

— О чём разговор, дружище! Я же всегда мечтал людям помогать! Да я на всё готов! — его радости не было предела.

— Только придётся меня во всём слушать.

— Добро, — согласился со мной Аболтусов.

И мы скрепили договор рукопожатием.

В этот момент в дверь постучали — это прибыла бригада скорой помощи.

* * *

Два здоровых мужчины в кирпично-красной форме вкатили носилки в кабинет. Один лысый, второй волосатый. Первый широкий, второй высокий. Первый, как выяснилось впоследствии, болтливый, второй угрюмый. Вежливо поздоровались и поспешно начали собирать пациента.

— Эх, сколько крови, — изумился первый. — И всё с тебя? — обратился он к пациенту.

Пациент открыл было рот, чтобы ответить, но не успел.

— Да не очень-то и много крови, — пожал плечами второй. — Вот когда мы были на Заводской, вот там было много, там я понимаю…

— У человека перебит крупный сосуд, я наложил два зажима. Сильное кровотечение остановлено, — внёс я ясность, настраивая фельдшеров на рабочий лад.

— Вот это чудо! — удивился первый. — Впервые такое вижу.

— Да уж, такого бы врача на Заводскую, — согласился второй.

— И отчего-то появилась кровь? — вновь спросил первый.

Я молча кивнул на нож. Ребята в красном начинали меня раздражать — слишком много разговоров и слишком мало дел. Пока они наговорятся, пациент может захужеть. И вообще, где выполнение чёткого алгоритма? Где определение давления, пульса, температуры? Где попытки оценить объём кровопотери? Где сбор анамнеза? Непрофессионально работают ребята.

— Ох, нож так нож, — восхитился первый.

— Обычный нож, — возразил второй.

— И глубоко вошёл? — спросил первый.

— По рукоятку, — успел ответить пациент.

— Ничего себе! — изумился первый. — И ты ещё живой?

— Живой, — подтвердил второй.

Фельдшеры продолжали болтать. Очень хотелось навставлять им за такое отношение к работе. Но медицинская этика предписывала иное. Тем более что ребята начали переходить к своим непосредственным обязанностям.

— Это прям чудо! — восхитился первый.

— Это жирок, — возразил ему второй. — Боли есть, обезболивающее нужно? — спросил он пациента.

— Жутко больно, — отозвался пациент.

Пока угрюмый великан подготавливал всё для инъекции, толстячок достал бумаги и ручку.

— Давай пока запишем данные? — спросил он пациента.

— Аллергия есть? — перебил коллегу второй.

— Нет, — ответил пациент второму и протянул паспорт первому.

Я удивлялся, как эти фельдшеры умудрялись создавать столько шума и неудобства пациенту. Неужели нельзя было заполнить бумаги в машине. Надо было брать дело в свои руки. Опять.

Подойдя к пациенту, я проверил его пульс — ритмичный, выслушивается чётко, с небольшим учащением. Значит, я успел вовремя, будь кровопотеря значительной, это привело бы к тахикардии. Надо проверить, не сильно ли упало давление.

— Измерьте ему давление, — обратился я к медсестре.

— Как пульс? Как давление? — спросил первый, изготовившись внести данные в лист отчётности.

— Сто десять на восемьдесят, — ответила медсестра.

— Пульс около 80, — помог я.

— Превосходные показатели, — улыбнулся первый.

— Не то что на Заводской было, — заметил второй, вставая после укола в плечо.

— Кто хоть тебя порезал? Знаешь? — спросил первый.

Пациент покачал головой.

— А на Заводской знали, — ухмыльнулся второй. — Помоги его перекинуть на каталку, — обратился он к первому.

— Тяжёленький, — подытожил первый, перекладывая пациента.

— Полегче будет, чем на Заводской, — по привычке возразил второй.

Они переложили пациента на носилки и покатили из кабинета. Довольный тем, что смог спасти пациента и передать его реанимационной бригаде, я вышел в коридор. Там меня всё ещё ждала толпа. Парень в вынужденном положении тоже был на месте.

— Молодой человек, — окликнул я его. — Будьте добры в кабинет, — уступил ему дорогу в смотровую.

А в это время фельдшеры реанимобиля продолжали галдеть:

— Повезло тебе, парень, тебе тут жизнь спасли! — восклицал первый.

— Да уж, а ведь могли, как на Заводской, на констатацию смерти приехать, — согласился второй. — Если бы кровотечение не остановили.

— Второй день рождения, — усмехнулся первый.

Второй многозначительно промолчал.

— Больше бы таких вызовов, когда за нас всю работу уже сделали, — веселился первый.

— И поменьше бы вызовов, как на Заводскую, — вторил ему второй.

— Хороший у вас хирург, — восклицал первый.

— Впервые такого вижу, — нехотя соглашался второй.

Их голоса постепенно удалялись, становились всё тише и тише. Мне же пора переключаться на следующего пациента.

* * *

Пока мы пытались протиснуться в дверь, опять появился толстый хамовитый мужчина. Он снова оттолкнул мальчишку и ворвался в кабинет.

— Хоть кто-то тут работает… — проворчал он довольно.

— Вы не видите, что ко мне идёт пациент с болями? — обратился к нему я. — Вам надо выйти.

— Никуда я не пойду, — заупрямился мужчина. — Возьми вон трубку, — он стал махать кистью руки с протянутым указательным пальцем и мизинцем в сторону моего стола. — Позвони заведующей, она даст команду меня обследовать. И поживее. Пока не уволили.

На рабочем столе, напротив стола Леночки, лежала знакомая мне коробочка. Она светилась. На экране было написано «Ирина Леонидовна Заведующая», а под надписью дрожал зелёный кружок.

— Вы не поверите, я как раз занимаюсь ровно тем, что от меня требуется, — я улыбнулся мужчине. — Так что не мешайте и покиньте кабинет.

— Парень, ты что, тупой? — закричал на меня мужчина. — Без направлений на обследования я с места не сдвинусь.

Заведующая, видимо, уверила этого хама, что он получит всё, что пожелает. В этот раз толстяк был увереннее — он схватил меня за плечо и указал рукой на телефон.

— Взял телефон и позвонил заведующей — она даст команду, что делать.

Голос звучал уверенно, но глазки бегали. Правая рука, которой мужчина схватил моё плечо, держала крепко и уверенно, но указательный палец на левой руке подрагивал. Толстяк нервничал.

— Я больше повторять не буду, — сказал я тихо. — Не хотите по-хорошему, будет по-плохому.

Я медленно и аккуратно обхватил его ладонь свободной рукой так, чтобы захватить мизинец. Когда он оказался в моём кулаке, оставалось потянуть в сторону — хаму пришлось отпустить хватку, иначе случился бы перелом.

Моя уверенность на фоне его собственной беспомощности привела хамовитого мужчину в ярость.

— Что? Да как ты смеешь? Мальчишка!

Я повернулся к девушке, которая уложила парня на кушетку:

— Закройте, пожалуйста, дверь. Сейчас мы покажем жиробасине, как себя надо вести.

Сказав это, я сомкнул руку в кулак, второй рукой обхватил первую, захрустев пальцами.

При этих словах в глазах мужчины появился страх, он стал отступать назад, пока не врезался в дверной косяк. После чего развернулся и бросился бежать, споткнувшись о ноги бабуличек. Коридор встретил его побег одобрительным улюлюканьем.

А Леночка побыстрее закрыла за ним дверь.

— Ох, будет беда, — качала она головой и вздыхала.

В это время мальчик на кушетке всё никак не мог улечься, не мог расправить спину. Я аккуратно притронулся к его животу. Живот напряжён — раз. Попросил его поднять руки и, пока он их поднимал, провёл по боковой поверхности живота кончиками пальцев — пощурился от боли — два. Я положил кулак на правую подвздошную область и немного надавил.

— Больно?

— Да, доктор.

— Расслабь живот, я не давлю больше, просто держу кулак. Теперь подними и опусти прямую правую ногу, — он выполнил распоряжение. — Боль усиливается?

— Да, доктор.

— Понятно, сейчас я отпущу руку — надо сказать, появится боль или нет, хорошо?

— Хорошо, доктор. Отпускайте. Ай, больно.

— Доктор, обезбольте его, пожалуйста, ему же больно, — обратилась ко мне девушка.

— Простите, нельзя. Ему поможет только НПВС, но это сотрёт клиническую картину, и доктор в БСМП может принять неправильное решение.

— БСМП? — девушка напряглась. — Зачем нам БСМП?

— Как Вас зовут? — я повернулся к мальчишке.

— Николя.

Нихрена себе. Ни-ко-что? Николя? Как во Франции? Но в русской глубинке?

— Николя, у Вас острый аппендицит, Вам нужна операция. Понимаете?

— Н-н-наверное.

— Вы сейчас поедете в больницу скорой медицинской помощи, — я повернулся к Лене. — Леночка, напишите направление в БСМП.

Пока медсестра что-то писала на бланке, я помог парню одеться и подняться с кушетки. У него уже развивался перитонит.

— Это можно будет сделать лапароскопически? — робко спросила девушка.

— Исключено, — не люблю, когда пациенты питают ложные надежды.

Ответ явно не устроил девушку, но она побоялась возражать. Уже хорошо. Значит, всё, что я сделал, было правильно. Авторитет одного конкретного врача в её глазах вырос. Хотя и недостаточно, чтобы принимать на веру все его решения. Но ничего. Сейчас съездят в БСМП, там ей подтвердят мои слова, и всё встанет на свои места. Авторитет зарабатывается по крупице. Мне захотелось прервать неловкую паузу.

— Леночка, наберите мне скорую.

— Так вроде бы тут ходили ребята со скорой? — вмешалась в разговор девушка.

— Простите, но у этой бригады уже есть экстренный пациент, — начал я объяснять девушке. — К тому же может так случиться, что вас повезут в разные больницы.

Девушка второй раз вынуждена была обмануться в своих ожиданиях.

Оказалось, что телефон стоял под грудой амбулаторных карт на тумбочке у моего стола. Обычный телефон, чёрный. Медсестра набрала 103, как и Аболтусов, и дала мне трубку. Было приятно отметить, что эту маленькую деталь я уже знал.

— Здравствуйте, — послышалось в трубке. — Что у вас случилось?

— Добрый день, — тут я понял, что не знаю ни места, куда необходимо подать машину, ни адреса, ни даже города. — Вас беспокоят из поликлиники, у нас пациент с перитонитом. Нужна бригада скорой помощи.

— Хорошо, фамилия пациента?

— Ваша фамилия, — спросил я, прикрывая трубку рукой.

— Зелепукин Николя Аркадьевич, ноль второе, ноль пятое, две тысячи третий год рождения, — повторил я за парнем, несколько опешив. Две тысячи третий год рождения? Девушка на том конце трубки приняла этот ответ буднично. А ведь парню на вид не меньше двадцати лет! Я теперь живу в новом тысячелетии. А ведь обещали конец света.

Девушка в трубке спросила что-то ещё, но я был поглощён мыслями о возрасте пациента.

— Ваша фамилия? — вопрос вернул меня к беседе.

Тут медсестра положила передо мной направление.

— Оскоров Пётр Иванович, — уверенно доложил я. — Эта информация уже не была для меня новой. — Городская поликлиника номер пять, — прочитал я с направления. — Адрес: улица Новая, номер семьдесят один.

— Вызов принят, до свидания, — закончила беседу девушка.

Я пробежал направление глазами. Взял ручку, исправил диагноз, дописав перитонит как осложнение. Поставил в правом верхнем углу обозначение CITO. Интересно, какой стаж работы у Леночки? Такие детские ошибки. И довольный собой поставил подпись.

— Давайте я помогу Вам перебраться в перевязочную, — я подошёл к пациенту, нагнулся, положил его руку себе на шею, второй обхватил за талию.

— Встаём, — скомандовал я.

По моей команде дверь скрипнула, открылась, и в проёме появилась изящная ножка в блестящей чёрной туфельке…