Глава 19
Людмила Николаевна была единственным представителем администрации, встречи с которым мне были в радость. Вот и в этот раз женщина держалась солидно и спокойно. Перед ней сидел мой пациент. Общение будет при постороннем? Интересный поворот. Это ошибка. Колоссальная ошибка! Значит, даже лучшие из нас не могут полностью защититься от веяния времени и негативных тенденций…
Ну-ну. Придётся напомнить уважаемой Людмиле Николаевне, почему такого рода обсуждения должны происходить за закрытыми дверями.
— Поясните мне, уважаемый Пётр Иванович, как это понимать? — в отличие от первого посещения данного кабинета начмед подняла на меня взгляд, как только приоткрылась дверь.
— Никак не могу знать, — пожал я плечами. — Возможно, у мужчины серьёзная интоксикация, и он не сразу осознал, что Вы никак не можете быть Больницей скорой медицинской помощи? Хотя не исключаю, что это врождённая тупость… — выдал я с озабоченным лицом.
Мужчина на стуле аж подскочил в возмущении. Но опытная начальница остановила его одним движением руки.
— Хватит паясничать, доктор Оскоров! — часть сурового презрения перепала и мне.
— И не думал, Людмила Николаевна! — продолжал я с серьёзным лицом. — Если бы я знал, что всё так плохо — вызвал бы скорую прямо из кабинета!
Я достал из кармана сотовый телефон и в пару прикосновений набрал скорую.
— Пётр Иванович! — повысила на меня голос начальница. — Уберите телефон!
Я прервал её поднятым вверх указательным пальцем на вытянутой руке. Гудки прервались женским голосом:
— Скорая, оператор Инна, что у Вас случилось?
— Поликлиника ЦРБ, Оскоров Пётр Иванович, улица Новая, 2, — мой палец всё ещё маячил перед носом начмеда.
Людмила Николаевна молчала — она знала, что разговоры на 03 записываются, а значит, благоразумнее немного выждать. Пациент же на стуле перед ней замахал руками в немом упрёке — говорить ему всё ещё запрещала поднятая ладонь начмеда.
Вот так мы и стояли — трио с поднятыми руками. Комичности добавлял серьёзный тон оператора: девушка зафиксировала адрес, моё ФИО и данные пациента. Когда я озвучил диагноз, у Людмилы Николаевны поднялись вверх брови. Так высоко, будто собирались на Эверест.
Закончив разговор по телефону, я положил на стол начальницы документы пациента Скупердяева О. Д. и со словами: «Не стоит верить всему, что говорят всякие идиоты!» — не спрашивая дозволения, удалился из кабинета.
* * *
Эту выходку Людмила Николаевна запомнит надолго. И, несомненно, никогда больше не позволит пациентам присутствовать на внутренних разборках.
А теперь надо к Андрею Андреевичу зайти — напомнить этому молодому дурню, что он смертный. Совсем не думают молодые, что делают! Ирина Леонидовна тоже хороша — как можно не понимать, что выпускник воспринимает твои записульки как руководство к действию? Она же должна понимать, что такие ошибки могут привести к проблемам. Не может не понимать!
Или она всё прекрасно осознаёт? Возможно, она специально даёт подобные распоряжения неопытным сотрудникам?
Вот и урологический кабинет. Меня тянуло назвать его своим — иногда мне кажется, что провожу в нём больше времени, чем в своём. Стучаться рука не поднялась — к себе домой не стучатся. Тихонько приоткрыл дверь и стал невольным свидетелем работы Андрея Андреевича:
Уролог аккуратно выводил буквы в направлении на госпитализацию в БСМП, попутно озвучивая пациенту алгоритм его действий. В этом наставлении преобладали такие слова, как «срочно», «операция», «немедленно», «очень опасно», «незамедлительно», «смерть».
Мне стало интересно, с чем пришёл тот дедуля, которого стращали такими ужасами. И я подкрался за спину врача.
Перед нами пытался усидеть на стуле дедуля — старость клонила его к земле, но какой-то неведомый источник энергии наполнял его изнутри. Пациент не мог держаться спокойно — то и дело ёрзал ногами, ослаблял пояс или перекладывал руки. На его лбу выступили капли пота, рот то и дело открывался для вопроса.
А на столе у Андрея Андреевича лежала бумага с объяснением такого поведения пациента: «УЗИ мочевого пузыря с определением остаточной мочи», — значилось в «шапке».
Согласно этому исследованию, у мужчины была задержка мочи объёмом почти 800 миллилитров.
— Это когда сделали? — ткнул я пальцем в протокол, обращаясь к Андрею.
— Только что, — вместо врача ответил пациент.
— А когда последний раз в туалет ходили? — обратился я к пациенту.
— В полночь, — мужчина отвечал коротко и точно.
— Проходите в перевязочную, — велел я дедуле. — Снимайте штаны и трусы.
Пока пациент ковылял в соседнюю комнату, в ту, где мы регулярно выполняли операции, а Андрей Андреевич — перевязки, я смял бумагу на столе уролога и бросил её в мусорное ведро.
— Ты что делаешь? — строго спросил я коллегу, когда пациент вышел из кабинета. — Ему же больно! Он же страдает! Думаешь, ты смог бы усидеть почти с литром мочи в пузыре⁈
Я был в бешенстве. Я не понимал, как врач может вести себя так безрассудно, так жестоко. Но мне было неведомо, делается это по неумению или по злому умыслу. А значит, пока следовало оставаться сдержанным.
— А что я могу? — уролог чувствовал опасность и решил оправдаться своей неопытностью. — Посмотри, какая аденома!
Он показал мне картинку ультразвукового исследования. На ней действительно невооружённым взглядом была видна огромная простата, она выступала в мочевой пузырь, нарушая его идеально круглую структуру. Также от моего взгляда не укрылась красноречивая, объясняющая мотивы врача фраза «хозрасчёт».
— Зачем ты вообще заставил мужчину платить за исследование? — возмутился я. — Там же и так всё понятно было! При обычном осмотре!
— По стандартам… — оправдался Андрей Андреевич.
— Не, друг, — покачал я головой. — Так не пойдёт! Пошли поставим катетер! А после у нас с тобой будет серьёзный разговор!
Дедуля уже лежал на столе, опасливо держа руки на груди. В гипогастрии выступал контур раздутого мочевого пузыря.
— Даже пальпации не нужно! — показал я коллеге на живот пациента. — Давай катетер!
— У меня нет, — виновато протянул Андрей.
Я поднял на него строгий взгляд. Меня распирало возмущение. Всё больше и больше казалось, что Андрей Андреевич отказался от медицинской помощи не из-за страха неудачи при установлении катетера, а из-за отсутствия у пациента денег. Я был в шаге от применения физического воздействия.
— У Вас есть, Андрей Андреевич, — произнёс я глубоким голосом. — И будьте добры дать мне этот чёртов катетер!
Как по волшебству, стоило проявить настойчивость и решимость, катетер самоматериализовался в руках уролога.
— Это мой, я за него свои деньги заплатил, — попробовал оправдаться уролог.
— Если бы не заставили пациента тратиться на бесполезное исследование, он бы Вам возместил, — заметил я коллеге, разрывая упаковку. — А так… простите… Вазелин!
Андрей протянул мне банку. Обработав катетер, я пустил его по уретре… И…
Упёрся в простатической части.
— Не идёт! — пробормотал я. — Никак не идёт.
Эта новость была воспринята Годфридом-младшим с необъяснимой и предосудительной радостью.
— Я же говорил! — не скрывал он восторга торжества. — Говорил!
— Буж и Нелатон на 16 шарьер, — я удостоил коллегу ещё одним осуждающим взглядом. — Струну и ножницы!
— Да где я всё это возьму? — вспылил Андрей Андреевич.
Он устал скрывать своё раздражение, опрометчиво выплеснув его наружу. Видимо, наши методы работы, а главное, задачи сильно отличались. И я поломал коллеге все планы.
— Меньше слов, больше дела! — настаивал я.
Уролог обречённо принялся за поиски. Демонстративно медленно. И демонстративно отрешённо.
Меня удивлял этот демарш. В моём понимании Андрей должен был быть признателен мне за то, что делюсь с ним премудростями профессии. Должен был ловить каждое движение, каждый приём. А вместо этого — кислая мина…
— Буж, — Андрей Андреевич протянул мне металлический инструмент. На нём значилось «Ch 18», хотя я просил 16-й. Ну ладно, и так сойдёт.
Одно движение — и буж, смазанный вазелином, готов к работе, второе — вошли в уретру, отклонили железный инструмент на себя, и вот путь к мочевому пузырю преодолён.
— Катетер? Ножницы? — повернулся я к урологу.
Пусть и неспешно, но Годфрид выполнял распоряжения, так что в скором времени я получил желаемое. Чик — кончик катетера срезан.
— Струну и зажим!
Каждая моя просьба сопровождалась вздохом раздражения. Меня начинала напрягать такая ситуация. Даже заведующая и главврач не могли вызвать во мне столько эмоций, как этот юнец. Но профессионализм требовал держать себя в руках.
Через секунду место бужа занял катетер с зажатой внутри струной. Я еле успел подставить лоток. Пациент на столе отреагировал благодарным выдохом:
— Хорошо-о-о-о!
Но работа была не закончена. Спустив пол-литра, я удалил Нелатон — внутри осталась только струна, по ней и предстояло провести уретральный катетер Фолея. С чем я оперативно справился, теперь оставались детали:
Раз — убрал струну, два — раздул баллон, три — установил мочеприёмник.
— Через три дня в кабинет 308 на приём!
С этими словами я отпустил пациента, не дав ему возможности выразить свою благодарность. Годфрид-младший инстинктивно спрятался в угол в ожидании потока претензий…
— Андрей Андреевич, — голос тихий и глубокий. — Я безмерно уважаю Вашего отца! — пауза, чтобы акцентировать внимание на причине моей лояльности. — И только поэтому держу себя в руках!
Уролог молча стоял, не находя ни сил, ни мужества на возражения.
— Но Вам придётся менять свой подход к работе!
— Или что? — единомоментный всплеск возмущения накрыл уролога.
Меня в очередной раз посетила мысль: «А был ли я так же беспечен?». С чем я столкнулся: с проблемой роста или с индивидуальными особенностями?
— Или когда-нибудь Вы попадёте в большую беду! — я сохранял самообладание.
У меня не было задачи унизить коллегу или пристыдить его. Я надеялся достучаться до его совести. Лелеял надежду, что он сможет стать «врачом», в идеале врачом моей команды.
— Сегодня у Вас был пациент Скупердяев, — я демонстративно обращался к юноше уважительно на «Вы». — Он получил от Вас запись об отсутствии урологической патологии.
— У него просто плановая операция на колене! — всплеснул руками доктор. — Даже жалоб ни на что нет!
— У него блок почки и выраженная азотемия, — одно движение, и фото анализов и УЗИ полетели Андрею в телефон. — А у этого пациента «просто» острая задержка мочи…
Только тяжёлый вздох позволил мне удержаться от ругани. В этот момент пришло осознание — мне небезразлична судьба этого мальчика. Именно поэтому я стараюсь наставить его на путь истинный. Это же сын Андрюхи!
— Я не смогу Вас вечно прикрывать! А если Вы не оставите свои мелочные вымогательства, не стану терпеть в своей команде! Подумайте над этим! Крепко подумайте!
* * *
Покинув кабинет уролога, я демонстративно хлопнул дверью. Не потому, что был раздражён, а чтобы оставить понятный месседж коллеге.
Необходимо срочно меняться! Как бы неприятно это ни было, как бы больно это ни било по самолюбию, как бы ни мешало стороннему приработку. Сейчас обстоятельства и хирург Оскоров требовали от юного Годфрида взяться за голову и потратить все силы и время на профессиональный рост.
С такими мыслями я вернулся в свой кабинет. На часах было 14:20 — рабочий день закончен. Мне стоило поспешить переодеваться — иначе Толик уйдёт без меня. В последнее время мой друг всегда спешил вернуться «домой». Только не к себе, а к Дарье… Гормоны били через край, резко изменив его приоритеты.
Однако стоило мне стянуть штаны, как в мой кабинет вошла девушка ослепительной красоты.
— Простите, Вы доктор Оскоров?
— Да, — скупо ответил я, вопрошая про себя: «Почему сегодня все разучились стучать?»
— Наталья Васильевна сказала, что Вы можете мне помочь? Мне надо стент удалить… — девушка уже полдюжины раз смерила меня оценивающим взглядом с ног до головы.
— Не объясняйте, — улыбнулся я. — Наташа уже мне всё рассказала… Мне нужны Ваши выписки и обследования, — я, не смущаясь, снова сел за стол и протянул руку за медицинской документацией.
— Ладненько, держите, — рассмеялась посетительница.
Девушка, осторожно приблизившись к моему столу, передала папку с документацией и скрылась в коридоре. Я не успел даже слова сказать. Неужели ушла? Это я так напугал её своими трусами? Но с той же стремительностью знакомая Наташи вернулась в кабинет. В этот раз с детской коляской.
— О, у нас консилиум, — усмехнулся я.
— Простите, доктор, мне не с кем сынулю оставить.
— Не переживайте за это, — успокоил я девушку.
С этими словами я позволил себе вольность и заглянул в коляску. Малыш встретил меня радостным агуканьем и растянул губы в беззубой улыбке.
— Надо же, — не скрывала своего удивления пациентка. — Впервые вижу, чтобы сынуля улыбался чужому…
— Ну что Вы, — деланно возмутился я. — Какой же я чужой? Я лечащий врач! Это почти как родственник.
— Надеюсь, Вы поможете мне по-свойски? — уцепилась за это сравнение девушка.
— Даже не сомневайтесь! — заверил я свою собеседницу и незаметно для неё перешёл к сбору анамнеза:
— Сколько вам? — кивнул я на малыша.
— Почти четыре месяца, — похвасталась девушка.
— Богатырём растёт, — восхитился я.
Этим последним комплиментом я полностью расположил к себе пациентку, и она, сияя гордостью за ребёнка, присела ко мне за стол. Меня всегда радовали такие родители — те, кому небезразлична судьба своего ребёнка, те, кто ценит не тряпки, а детей. Хотя стоило отметить, что вещи как у ребёнка, так и у матери на вид были очень дорогими. Как в телевизоре. Мы больше не вспоминали про отсутствие на мне штанов и перешли к делу:
— Ладно, давайте посмотрим, что там у Вас? — попросил я медицинскую документацию, тоже улыбаясь девушке. Как легко ребёнок может одним своим появлением заставить тебя забыть о всех конфликтах и неприятностях. Лишь одна его улыбка наполняет сердце окружающих радостью и светом.
Но как только я взглянул на выписки девушки, всё моё хорошее настроение улетучилось, как будто и не было его! У меня в руках было всего две бумаги — одна из отделения урологии, вторая из роддома! Стент был установлен на 19-й неделе беременности!
— Больше госпитализаций не было? — спросил я в поисках недостающей выписки.
— Нет. Это всё, — удивлённо ответила девушка. — Что-то не так?
Я сомневался, стоит ли тревожить кормящую мать своими неподтверждёнными опасениями. Но решил, что любой человек вправе знать правду о своём состоянии здоровья:
— В выписке указано, что необходимо явиться для замены стента не позднее чем через три месяца, — осторожно начал я. — А прошло уже девять…
— Наверное, — с сомнением протянула девушка. — И что? У меня ничего не болит…
— Это радует, — я улыбнулся девушке, чтобы предотвратить истерику. — Но стент внутри кальцифицируется…
— Чего? — округлила глаза моя собеседница.
— Превращается в камень, — объяснил я. — Если этот процесс запустить, то удалить эту трубочку будет проблематично…
Девушка не понимала всей серьёзности возможных последствий. Поэтому беззаботно пожала плечами и весело заметила:
— Значит, буду жить со стентом…
Угораздило же меня ввязаться в эту ситуацию… Как объяснить молодой маме, что с подобным подходом она может остаться без почки?
— Нет, этого никак нельзя допустить! — покачал я головой. — Вам необходимо в ближайшее время удалить стент. Договорились?
Я внимательно посмотрел в глаза пациентке. Я искал понимания и готовности прислушаться к моим назначениям. Но этой искорки доверия я не заметил. Придётся воспользоваться дружескими связями. Я написал Наташе СМС:
«Сегодня же вези подругу в урологию! Надо убрать стент!»
Саму же девушку я более не уговаривал, всецело доверившись Наталье. Я был уверен, что к настояниям подруги моя новая пациентка прислушается охотнее, чем к моим. Аккуратно заполнив направление в Областную больницу, я вручил его девушке.
— Спасибочки, — рассмеялась пациентка. — Ой, как быстро…
К моему сожалению, её больше заботил комфорт, а не здоровье. Но в случае этой конкретной девочки я был уверен, что всё будет в порядке. Я знал, что Наташа ответственно отнесётся к моему поручению и сегодня же молодая мама будет в Областной больнице.
Поэтому со спокойной совестью я встал из-за стола и проводил пациентку к выходу. В дверях мы столкнулись с Людмилой Николаевной:
— Интересный подход к работе, — хмыкнула начмед, оценив мой внешний вид.
* * *
— Мне надо с Вами поговорить, — строго заметила Людмила Николаевна.
— Секундочку, только переоденусь…
— Чего уж, — не дала добро на столь простое действо начмед. — Раз Вы можете в таком виде вести приём, значит, и старую больную женщину в состоянии будете выслушать.
— Ваша правда, — вздохнул я. — Присаживайтесь! — я жестом пригласил гостью за стол. — Кофе?
— Нет, спасибо, — вежливо улыбнулась пожилая женщина. — Вы явно не сможете мне предложить лавандового рафа… Давайте к делу!
Я согласно кивнул и разместился рядом за столом.
— Когда я спрашивала, что у Вас происходит, — голос начмеда звучал размеренно и спокойно, — я имела в виду «вообще».
Не успел я задать уточняющий вопрос, как она протянула мне бумагу. «Приказ» значилось в изголовье листа. Я пробежал по нему глазами. Здесь Людмиле Николаевне давалась задача: «Проверить все карты диспансерного учёта врача-хирурга Оскорова П. И.»
«Провести расследование на предмет фальсификации медицинской документации и мошенничества» — значилось в резюме.
Запрос шёл от главного врача.
— Я впервые в жизни сталкиваюсь с подобным запросом, — шепнула мне начмед, наклонившись поближе. — Вы понимаете, что я обязана буду проверить каждую историю! Мне придётся позвонить каждому пациенту!
Я понимал, о чём говорит моя собеседница. Я понимал, что если за каждую историю платит государство, значит, при выявлении подлога будет грозить реальный срок. И, конечно, я осознавал обеспокоенность коллеги. В среде медиков было принято друг другу помогать и прикрывать. Поэтому подобного рода официальный запрос внутри организации очень настораживал.
Людмила Николаевна не могла знать о нашем конфликте с главным. Также она не могла знать, что я всегда работаю на совесть. А значит, эта мера ничего не даст.
— Сочувствую, — пожал я плечами. — Вам предстоит много работы. Пустой и бесполезной работы, — вздохнул я.
— Задача пришла сегодня, — продолжала заговорщицки шептать начальница. — А значит, расследование я начну завтра, — она сделала многозначительную паузу. — Возможно, Вы захотите что-нибудь исправить за это время? Возможно, какие-то карты были заведены ошибочно? А какие-то вообще не заведены? Возможно, Ваша медсестра сделала ошибку, заполняя бланк отчётности? Возможно, по рассеянности написала лишнюю цифру в графе «Выполнено»? — подсказывала мне начмед.
Я улыбнулся. Людмила Николаевна — хороший человек. Или самый подлый на свете? Нет. Я не чувствовал подвоха. Не видел второго дна. Конечно, необходимо быть осторожным и не терять бдительности, но я был уверен насчёт этой женщины. Иногда рождаются люди, не способные на подлость. И один из представителей этой редкой «касты» сидел передо мной. Я рассчитывал, что в будущем я смогу взять эту женщину в свою команду.
— Я уверен в каждой карте, — спокойно произнёс я. — Можете приступать немедленно.
Людмила Николаевна усмехнулась. Повела головой, осмотрелась в кабинете. На мгновение задумалась и в конце концов решилась:
— А Вы молодец! В Вас есть стержень! Я в Вас не ошиблась! — она встала с места, давая понять, что разговор окончен. Всё, что требовалось, уже артикулировано, а значит, больше нет нужды терять время на пустословие. — И помните, Пётр Иванович, я на Вашей стороне.
Я промолчал. Проводить высокопоставленную гостью я не решился — штанов на мне всё ещё не было. Людмила Николаевна и не ждала этого. Она неспешно отворила дверь, повернула ко мне голову и, не отрывая от меня взгляда, ехидно заметила:
— Ну и насолили Вы Ему! Я его таким раздражённым давно не видела! Чем же всё закончится?
Начмед не стала дожидаться ответа и скрылась в коридоре. Дверь по дуге поползла в створки.
— Останется только один, — чётко произнёс я. — И мы оба знаем, кто это будет!
Я отвечал пустой комнате. Но дверь приостановила своё движение — Людмила Николаевна дала мне знать, что услышала мой обет.