Глава 5
Мы поднимались по лестнице наверх, на последний этаж нашего корпуса. Именно там располагались кабинеты всех замов главного врача, бухгалтерия и отдел кадров. Там же была и приёмная самого главного, куда мы и держали путь.
Аболтусов, я всё ещё не выяснил его имя, не замолкал ни на секунду, генерируя всё новые и новые причины нашего вызова «на ковёр». При этом заламывая руки и срываясь на писк. Однако все эти идеи, будучи им проговорены вслух, отметались, и он возвращался к одной-единственной — пациент с ножевым ранением.
Я же понимал, что за этот день поводов вызова меня на ковёр было куда больше. Однако мне не было дела до всего этого. Я никогда не понимал таких, как Аболтусов: о чём тут переживать? Самое страшное, что может случиться, — это увольнение. И что? Неужели страшно потерять место в поликлинике? Да ещё и с тем отношением к врачам, которое я тут увидел. Пойдёшь в любую другую, тебя там оторвут с руками и ногами! А ведь это самый страшный вариант. Чем ещё могут напугать? Замечанием? Выговором? Ей-богу, это детский сад. Но это я. А Аболтусов, в свою очередь, был ажиатирован в крайней степени.
— Да успокойся ты, — не выдержал я, — всю ответственность я возьму на себя.
Это обещание успокоило его на несколько секунд, а затем он принялся за своё. Слава Богу, нам оставался последний пролёт.
И вот через минуту мы оказались в приёмной главного врача — у стены раскинулся большой чёрный стол с двумя мониторами на нём. Справа дверь в кабинет главного врача: «Балаболов Василий Васильевич» — прочёл я. Однако приветливая, но суетливая секретарша пригласила нас с Аболтусовым в кабинет напротив, который принадлежал начмеду. Вот только с табличкой на этой двери я ознакомиться не успел.
— Здравствуйте, — встретил нас суровый голос пожилой женщины. — Как я понимаю, Оскоров и Аболтусов? — она даже не думала встать, чтобы нас поприветствовать.
Присесть нам тоже не предложили.
— Ну, рассказывайте? — обратилась к нам начальник медицинской службы, наконец подняв взгляд.
Это была худая поджарая старушка с бегающими глазками. Поверх строгого стильного брючного костюма был накинут халат.
— Что рассказывать? — спросил я, останавливая Аболтусова от повинной тирады: «Что он ни в чём не виноват, но искренне раскаивается и готов искупить вину кровью».
Всегда неплохо передать ход оппоненту, пусть он раскрывает карты.
— Хм, — она кинула на меня оценивающий взгляд, взяла со стола лист, откинулась на шикарное кресло, надела очки и принялась имитировать чтение:
— У меня тут бумага, в которой говорится, что Пётр Иванович и Анатолий Аркадьевич сегодня утром нарушили распоряжение заведующей отделением, поставив под угрозу жизнь пациента. А хирург Оскоров, это Вы, как я понимаю, — она отвлеклась, переводя взгляд на меня.
— Всё верно, — невозмутимо подтвердил я.
Она продолжила:
— Помимо этого позволил себе нарушение правил медицинской этики и деонтологии.
Она подняла со своего стола вторую бумагу.
— Дважды за день! Сначала в отношении заведующей отделением, а затем в отношении главного врача. — Она сделала многозначительную паузу. — А кроме того, отказался обслуживать пациентов.
Она положила бумагу на стол, посмотрела на меня и закончила:
— И, цитирую, вышвырнул пациента из своего кабинета. Жалоба пациента прилагается. — Её рука коснулась ещё одной бумаги на столе.
Её ясные серые глаза прекратили свой бег и остановились на мне. Она ждала моего раскаяния и мольбы о помиловании.
— Не увольняйте нас, пожалуйста! — взмолился из-за спины Толик.
Наконец я узнал его имя. Хоть какой-то толк от этой встречи.
— Уволить я вас не могу, — спокойно отреагировала начмед, довольная капитуляцией одного из обвинённых, — но выговоры вы получите.
Лёгким кивком головы она указала на край стола, где нас ждали листы А4 и шариковые ручки.
— Пишите объяснительные, — велела она, всё ещё не предлагая нам сесть.
— Тогда позвольте мне ознакомиться с жалобами и предоставьте ещё пару листов? — не сдавался я.
— Это для чего же? — изумилась начмед.
Видимо, она отвыкла от возражений со стороны подчинённых.
— Ну, если я пишу объяснительную, то я имею право ознакомиться с материалами, составленными на меня, — улыбнулся я ей. — Я уверен, что материалов нет, ибо Вы не проводили расследования, поэтому прошу только то, что есть у Вас на руках. Жалобы.
— И что это Вам даст? — старушка была ошарашена.
— Ну, дело в том, — я запнулся. Я ведь не знал ни имени этой серьёзной женщины, ни отчества, — что я принял всех записанных ко мне пациентов. Их амбулаторные карты заполнены и лежат в моём кабинете. А значит, эта жалоба, — указал я на бумаги перед начмедом, — клевета. Я не мог отказать в приёме пациента, который не был ко мне записан.
— Прям клевета? — уточнила начмед.
— Учитывая, что она в письменном виде и ответом на неё предполагается моё наказание, вполне подходит под определение клеветы, — пожал я плечами.
— Поэтому мне нужны данные жалобщика, чтобы подать в суд.
Я сделал небольшую паузу.
— Что же по поводу противоречий с главным врачом, то мне хотелось бы увидеть формулировку. В чём нарушение медицинской этики и деонтологии и с чьей стороны. И указано ли там, что Василий Васильевич позволил себе нарушение трудового законодательства, требуя от подчинённых действий, не входящих в их должностную инструкцию.
— Впервые вижу такого наглого молодого человека! — заметила начмед.
На её лице появилась улыбка.
— Но Вы мне нравитесь. Бойкий мальчик.
— Спасибо, — поблагодарил я. — А что касаемо пациента с ножевым ранением. Так мы не ставили его жизнь под угрозу, а спасли её, — я умолчал о том, что Аболтусов вытащил нож. — Мы остановили кровотечение. Если бы не мы, мужчина умер бы от кровопотери, не доехав до БСМП. Если для Вас принципиально увидеть изложение этого в письменном виде, я с радостью это сделаю.
— Так? — она облокотилась на правый подлокотник кресла и закинула ногу за ногу, с интересом наблюдая, куда всё вырулит.
— Только мне придётся также там указать, что Ирина Леонидовна пыталась препятствовать оказанию помощи, а также нарушала нормы медицинской этики и деонтологии, — закончил я.
Аболтусов стоял с открытым ртом, не веря своим глазам.
Мы погрузились в тишину. Не знаю, сколько это продолжалось. Мы стояли напротив стола, за которым, развалившись, сидела пожилая начмед. Никто не проронил ни слова. Все выжидали и обдумывали. Оценивали риски.
Как вдруг за нашими спинами открылась дверь.
— Людмила Николаевна, — шёпотом проговорила секретарша, протискиваясь между нами к начмеду.
— Не время, Машенька, — услышала она в ответ.
Какой удивительный голос у этой старушки. Одновременно и мягкий, и властный. Она вроде даёт распоряжения, но при этом ты не обижаешься на них.
— Это очень важно, Людмила Николаевна, — настаивала Машенька. — Только что принесла процедурная медсестра.
Она протянула лист начмеду.
Людмила Николаевна погрузилась в чтение, на время позабыв о нас и только жестом освободив секретаря.
Она сидела, изучая принесённую бумагу, гораздо дольше, чем требовалось для того, чтобы её прочитать. Обдумывала. Толковая старушка. Неторопливая, основательная, с взвешенным рациональным подходом. Она мне тоже понравилась. И вот решение было принято:
— Аболтусов свободен, — отрезала она.
Толик, не веря своему счастью, ринулся к выходу. Мы с Людмилой Николаевной остались один на один.
После минутной паузы она обратилась ко мне:
— Пётр Иванович, как Ваше самочувствие?
Я сразу понял, как повернётся ситуация, как только секретарша сказала про процедурную медсестру. И, наверное, стоило воспользоваться ситуацией и что-нибудь выторговать. Но меня учили честному отношению к людям. Честь превыше всего.
— Всё хорошо, Людмила Николаевна. Правда, я не помню, как я оказался на работе в этом учреждении. И почему меня нельзя уволить? Я, например, хотел бы сменить место работы.
Она покачала головой. Но вслух ничего по поводу моей памяти не сказала.
— Давайте я поясню. Вы проходили ординатуру по направлению от нашей поликлиники. За наш счёт. Понимаете? — начала она вкрадчиво. — Условием нашего договора была трёхлетняя отработка.
— Как в СССР, — кивнул я.
— Ну почти, — согласилась начмед.
— А если я всё же захочу уйти? Что тогда?
— Тогда Вам предстоит возместить затраты на обучение, а также оплатить штраф.
— Может, Вы даже поясните, о каких суммах идёт речь?
— Точно не помню. Около миллиона рублей — обучение. И двойной штраф, — задумчиво проговорила начмед. — Но давайте ориентироваться на то, что Вам у нас понравится. — Она улыбнулась. — Вы же ещё и недели не проработали, а уже собираетесь уходить.
Мне ничего не говорили эти суммы. Я не знал цену современных денег. Сколько, например, стоит хлеб? Или килограмм говядины? Поэтому надо было прекращать эту беседу. Всё, что нужно, я уже узнал.
— Согласен с Вами. Спешка нам ни к чему.
Однако начмед продолжала меня уговаривать:
— К тому же у нас огромное количество прикреплённого населения, подумайте о них, — она решила давить на мою порядочность. — Они то ни в чём не виноваты. Им необходима медицинская помощь. Тем более Вы показали себя как грамотный специалист. Давайте отбросим эти разговоры о смене места работы?
Людмила Николаевна была права — людям требовалась медицинская помощь. Люди не виноваты, что большинство выпускников приходят в поликлинику неподготовленными, если верить словам Аболтусова. Они не виноваты, что нет шовного материала, что лечиться приходится в Городе. Они вправе рассчитывать на медицинскую помощь по месту жительства. А я в состоянии эту помощь организовать. Я им нужен… Придётся задержаться в этой больничке на какое-то время. Пока не наведу тут порядок.
Но как же быть с операционной работой? Значит, нужно искать подработку в стационаре… Опять придётся разрываться на два города? Опять работать на две ставки? Видимо, от судьбы не уйти… Раз выбрал такую работу — вкалывай.
Решение принято. Дело за малым — реализовать его в жизнь. Однако вслух я сухо ответил:
— Хорошо, я готов отложить этот вопрос на какое-то время.
После чего встал и направился к выходу. Людмила Николаевна не стала мне мешать. Вместо этого она нажала на кнопку на панеле, которая находилась справа от неё, и произнесла:
— Машенька, пригласи Светлану Борисовну.
Я замер. Старушка сошла с ума? Говорит сама с собой? Или это она мне?
— Пётр Иванович, — теперь она обратилась ко мне, — на этот раз я урегулирую вопрос. Надеюсь, мы сработаемся. Хорошего Вам рабочего дня.
Я кивнул и вышел из кабинета.
* * *
Для начала я спустился в процедурку — хотел увидеть Свету. У меня было к ней куча вопросов. Но там, ожидаемо, никого не оказалось. Дверь заперта. Только в проём вставлена записка:
«Пиши в телеге, ушла к начмеду. Света. И номер телефона».
Пиши? На телефон? Как это понимать?
В задумчивости я дотопал до своего кабинета, где меня уже ждал Анатолий Аркадьевич Аболтусов. Я повторил его ФИО про себя, чтобы не забыть.
— Петька, как прошло? Что сказала? — вскочил он при виде меня.
— Всё хорошо, — я держал листок в руках перед собой. Всё моё внимание было в нём.
— О, любовная записка? — Толик сразу переключил своё внимание на бумагу в моей руке. — Света? — произнёс он протяжно. — Симпотная? Давай напишем?
— Давай, — согласился я.
— А где твой телефон?
— Да чёрт его…
— Леночка? — Аболтусов прокричал, вытягивая голову в сторону процедурного кабинета.
— В первом ящике стола, — донёсся ответ.
— А вот и он, — обрадовался Аболтусов и протянул мне телефон.
Когда у меня в руках очутилось это чудо техники, я почувствовал себя индейцем, которому дали револьвер. Или чукчей со стеклянной бутылкой в руках. Что с этим делать?
Аболтусов смотрел на меня в нетерпении. На меня, на телефон, опять на меня. И снова на телефон. Затем демонстративно указательным пальцем нажал на кнопку на правой боковой поверхности телефона и произнёс:
— Вводи пароль.
Надо же. Я бы никогда в жизни не заметил эту кнопку. На дисплее высветилось 4 точки. Пароль, значит. Он сказал пароль. Из четырёх цифр. Что это может быть? Что-то значимое. Важное. Но для чего? Или для кого? Для страны? Нет, конечно, это же телефон совсем мальчишки. Для меня? Это должно быть что-то важное для этого мальчика. Но что? Чем он жил? Чем увлекался? О чём мечтал?
— Петька, ты чего? — Аболтусов не мог дождаться начала переписки. — Пароль вводи.
— Да я вроде как забыл… — сказал я с сомнением.
— Забыл? — он сначала удивился, а затем, видимо, вспомнил, что я ему рассказывал о происшествии в процедурном кабинете, и с участием включился в решение этой проблемы.
— Забивай год своего рождения. 2001.
Я попробовал предложенный вариант. Ничего.
— Тогда забивай 2008, — тогда Линейдж 2 вышла, — он затряс мою руку.
Я попробовал новый набор цифр. Опять неверно.
— Хм, — Толян обхватил челюсть рукой, — последняя попытка…
— Последняя? — не понял я.
— Ну да, потом телефон заблокируется.
— Неприятно, — качнул я головой.
— Неприятно, — согласился Толян. — Стоп! — он воскликнул, стукнув ладонью себя по лбу. — Это же в России Линейка появилась в 2008-м, а в мире-то она вышла в 2003-м. Пиши 2003, — настойчиво требовал он.
Я замер. Я думал. Не зря же я попал именно в этого мальчика, а не в Аболтусова, например. Это всё не просто так.
— Набирай, — требовал мой друг, — руку на отсечение.
А что считаю важным я? Конечно, работу. Только работу. Это моё призвание. Это моя жизнь. Конечно!
— В каком году мы поступили в медицинский? — спросил я Аболтусова.
— Две тысячи восемнадцатый, — сказал изумлённый Толик. — Ты думаешь, это пароль?
— Сейчас узнаем, — произнёс я, вводя нужные цифры.
Аболтусов проверял простой пароль. А я проверял свою теорию. Верно ли я понимаю происходящее. И нужно ли рвать жилы, чтобы сделать нового себя врачом в этом сложном для врачей мире. Даже более сложном, чем в девяностые.
— Да, зашли! — прокричал Аболтусов.
Да, стоит. Улыбнулся я.
— Теперь вводи её номер и переходи в Телеграм. — Советовал Аболтусов.
— Слушай, сделай ты? — попросил я. — А то что-то пальцы не слушаются.
Я передал другу телефон. Он был настолько охвачен желанием увидеть неизвестную девушку, что не обратил внимания на странность происходящего. А я внимательно наблюдал. Сейчас научусь обращаться с этой штукой.
Оказалось, что всё достаточно просто и интуитивно понятно. Толик нажимал на значки, которые я нажал бы и сам. И ввёл номер Светы в телефон. Нажал «Сохранить». А после нажал голубой значок с белым бумажным самолётиком посередине. Открылось приложение. В правом верхнем углу дисплея была маленькая лупа. Он нажал на неё и ввёл «Света». И тут же выбросил телефон.
— Фу, да она старуха, — произнёс он с нескрываемым отвращением.
Так телефон опять оказался у меня в руках.
— А мне нравится, — улыбнулся я. — Что писать-то?
— Напиши «привет», — усмехнувшись, сказал он. — Извращенец.
Я написал «привет» и нажал на синюю стрелочку справа. «Привет» появилось на экране сверху. И через секунду справа от приветствия возникли две серые галочки.
— И что теперь?
— Теперь пошли домой, — на моё счастье, Толик не понял, о чём был вопрос.
* * *
Когда мы вышли на улицу с парадного входа, у меня появилось стойкое ощущение, что я знаю это место. Здание, выстроенное в виде креста, тридцатиметровая аллея, обрамлённая берёзками. Это моя ЦРБ. Место, в котором я подрабатывал. Последнее прибежище для всех врагов «жидких» в девяностых. Сейчас мы завернём за угол, и откроется вид на отдельно стоящие корпуса: терапевтический, педиатрический, станция скорой помощи и соединённые между собой хирургический и гинекологический корпуса. Ещё пара десятков шагов. И действительно. Вот они: двухэтажные здания, уходящие вглубь территории больницы. Все тёмные, с заколоченными оконными проёмами, с облезшей краской. И только в центре территории стоит большой и богатый храм.
— Что тут произошло? — я остановился, осматривая окрестности — когда-то тут бурлила жизнь.
— Оптимизация, — ответил мне Толян, продолжая движение.
Он сказал это так буднично, так обыденно, как будто ничего страшного не произошло. Как будто не было уничтожено полторы сотни койкомест. Как будто место, куда за медицинской помощью стекались люди с огромного района, не перестало существовать.
— Как будто война прошла, — я продолжал стоять, осматривая опустевшее, дорогое моему сердцу место.
Толик остановился. И окликнул меня.
— Петь, пошли? А? Путь неблизкий.
— А что за зверь эта оптимизация? — я решил собрать побольше информации.
— Ты серьёзно? Ты сегодня очень странный, — Аболтусов стал уходить по дорожке от меня. — Обещай мне, что мы завтра сходим к неврологу. Надо тебя осмотреть.
Я бросился его догонять.
— Ну не выделывайся, — настаивал я. — Что тут произошло?
— Обещаешь?
— Хорошо, обещаю. Сходим мы к твоему неврологу.
— То же, что и везде, — он сдался и начал рассказывать. — Денег и персонала для больниц по области не хватает. Поэтому все виды стационарной помощи переносят на межрайонный уровень или на областной. А в районах оставляют только ФАПы и поликлиники.
— И что, так по всей области?
Мы шли быстрым шагом вдоль огромной территории больницы. Только мы и пустые корпуса.
— По всей стране… — уточнил Толик. — Конечно, так не везде. В моём районе, например, все отделения остались открытыми. Но там из персонала только заведующие и медсёстры. — Он хихикнул. — Точнее, заведующие над медсёстрами.
Значит, такое состояние моей ЦРБ связано не с действиями «жидких». Это не диверсия против врагов. Это обычный ход вещей.
— А людей куда?
— В нашем случае скорые отвозят всех прямо в Город. Он же сразу на той стороне трассы начинается. А вообще по области ещё существует несколько межрайонных центров. Из ЦРБ пациентов везут туда, а если они не справляются, то в одну из двух областных больниц Города.
Мы приблизились к арке, которая открывала вымощенную камнем тропинку к храму. Его позолоченные купола сверкали на сентябрьском солнце. А за аркой стояла бабуля, прося подаяние.
Я прохлопал свои карманы. В заднем кармане портмоне. Некрасиво это. Не место ему в заднем кармане. Надо найти пиджак. Вытащив кошелёк, я хотел подать бабуле хоть какие-то деньги. Но оказалось, что у меня их нет. Ни копейки. Только какие-то пластиковые карты. На вид как визитки.
— Мешает? — Аболтусов бросил взгляд на мой кошелёк. — Когда ты отбросишь свои старческие привычки? Установи уже наконец СБП. И выброси этот кожаный мешок.
— Покажешь как, — согласился я, не слушая друга. — А куда все врачи делись? — продолжил я расспрос.
— Кто куда. Вон Тёмыч в курьеры ушёл после окончания вуза. — Он опять хихикнул. Видимо, его забавляла эта ситуация. — С нашей зарплатой в профессии остаются либо идеалисты, либо ублюдки.
Я смотрел на Аболтусова, пытаясь понять, что он имеет в виду. Но не хотел спрашивать напрямую. Разберусь в этом вопросе чуть позже.
— Стой! — крикнул он и выставил руку шлагбаумом, преграждая мне путь.
Я врезался в его руку и остановился. Перед моим носом пронёсся большой и красивый чёрный джип.
— Икс пятый, — Аболтусов смотрел на машину влюблёнными глазами. — Моя мечта.
— Кто ж так гоняет? — недоумевал я. — Так собьёт и не заметит.
— Это машина главного врача, — пояснил Аболтусов. — Нам с тобой на такую никогда в жизни не заработать.
Он стоял на перекрёстке и заворожённо смотрел вслед быстро удаляющейся машине.
— Он идеалист? Или ублюдок? По твоей классификации? — уточнил я.
— А? Что? — сначала не понял Аболтусов. — Смеёшься? — ушёл он от ответа, разобравшись, о чём я спрашиваю.
— Ладно, пошли уже, — теперь была моя очередь тащить друга домой. — Сам же говорил, что дорога неблизкая.
Мы шли по тротуару вдоль дороги. И у меня складывалось ощущение, что ничего не изменилось за эти почти сорок лет. Те же дома, как в моё время, та же дорога. Тот же тротуар. Только во дворах исчезли беседки и песочницы, а дороги и тротуар были сплошь в ямах и колдобинах. Мы проходили квартал за кварталом. Иногда на пути попадались большие красно-белые вывески. «Магнит», «Пятёрочка», но чаще всего «Красное и Белое». Они могли располагаться как на первых этажах обычных жилых домов, так и в отдельно стоящих зданиях. Наверное, это единственное, что отличало этот городок от того, в котором жил я. Ещё поражали большие и красивые машины, которые проносились по дороге. По реакции Аболтусова я быстро научился определять, какие из них были дорогими, а какие нет. Каждую дорогую «тачку» он отмечал словом «круто».
Через полчаса мы добрались до места назначения.
— Вот и пришли, — сказал Толик с облегчением. — Я уже вспотел.
Через дорогу от нас было трёхэтажное большое здание, выкрашенное бледно-зелёным и белым цветом. Над входом большими буквами значилось: «Общежитие Районного Медицинского Колледжа № 1».
— Мы живём в общежитии, — недовольно обронил я. — Вот так повезло.
— Зато бесплатно, — возразил мне Толян.
Вокруг суетилось море молодых людей, большая часть из них были девушками. Люди сновали туда-сюда, создавая броуновское движение. Кто-то входил, кто-то выходил. А около каждой скамейки по фасаду здания собирались группы или даже толпы подростков.
Мы с трудом протиснулись через эту толпу внутрь и, закрыв за собой дверь, с облегчением выдохнули. В общежитии был спёртый воздух и слабое освещение. Зато почти не было людей.
— Нам на второй этаж, — Толик продолжал вести меня. — Комната 211.
Когда мы подошли к своей комнате и Толик стал искать ключи, в другом конце коридора я заметил знакомую фигуру. Полные ноги и бёдра. Сбитое короткое тело. Жидкие волосы, собранные в пучок. Я знаю эту женщину. Это же моя медсестра.
— Лена? Что Вы тут делаете?