Глава 43

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его «хорошо» повисло в тяжелом, проспиртованном воздухе кабинета, как нечто нереальное, почти призрачное. Я ждала чего угодно: вспышки гнева, едкой усмешки, новых условий или торгов. Но не этого глухого, изломанного согласия.

Внутри всё сжалось в тугой узел. Я должна была почувствовать ликование, дикий восторг от того, что стены моей тюрьмы наконец рухнули. Но вместо этого в груди разлилась странная, пугающая пустота. Облегчение смешалось с острой, колючей болью - неужели он действительно так просто отпускает меня? Неужели всё то безумие, что было между нами, уместилось в одно короткое слово, брошенное пьяным голосом в разгромленном кабинете?

- Ты… ты серьезно? - мой голос сорвался, прозвучав жалко и тонко. - Ты сейчас это говоришь, потому что выпил? Завтра ты протрезвеешь и скажешь, что мне это приснилось?

Я не верила ему. Слишком долго он ломал мою волю, чтобы я могла принять его милость за чистую монету.

Касьян даже не поднял головы. Он сидел, уперевшись локтями в колени, и рассматривал узор на ковре, словно там были зашифрованы ответы на все его вопросы. Он не стал спорить, не взорвался от моего недоверия и не принялся доказывать свою честность. В его позе была такая запредельная усталость, что мне на мгновение захотелось коснуться его плеча.

- Иди к себе, Лиза, - тихо, почти безжизненно произнес он, не глядя на меня. - Собери вещи. Будь готова утром. Машина будет ждать у входа в девять.

Он замолчал, и я поняла, что аудиенция окончена. Он отгородился от меня невидимой стеной, за которой остались только его бутылка коньяка и обломки его гордости.

Я медленно поднялась с дивана. Ноги казались ватными. Я сделала шаг к выходу, потом другой, ожидая, что он вот-вот окликнет меня, схватит за руку, скажет, что это была жестокая шутка. Но за спиной царила мертвая тишина.

Уже у самой двери я обернулась. Касьян так и не пошевелился. Он сидел в полумраке кабинета, среди хаоса и битого стекла.

Я вышла в коридор и плотно прикрыла дверь. Всю дорогу до своей комнаты я чувствовала, как по спине бежит холод. Завтра я буду дома. Завтра всё закончится.

Но почему тогда сердце болело так, будто это я только что проиграла главную битву в своей жизни?

Я вошла в свою спальню и плотно прикрыла дверь, прислонившись к ней спиной. В ушах всё еще стояло это его «хорошо», произнесенное едва слышным шепотом. Оно должно было звучать как гимн моей победы, как триумфальный марш свободы, но в тишине пустой комнаты оно казалось надгробной плитой.

Я не стала включать свет. Лунный свет просачивался сквозь тяжелые шторы, рисуя на полу длинные, ломаные тени.

Вещей было много. Все они были куплены им, выбраны его властным вкусом, пропитаны его желанием видеть меня своей собственностью. Я касалась дорогого шелка и кружева, и пальцы дрожали. Взять их с собой означало забрать частичку Касьяна в свою новую-старую жизнь. Зачем мне то, что купил он, если я хотела разорвать с ним все контакты навсегда!

Я не собиралась что-то брать от этого дома. Не хочу. На этом все. Конец.

Легла в постель, но сон не шел. Мои мысли были далеко. В паре метров от меня, за стеной, сидел человек, который разрушил мою жизнь и который, как оказалось, стал её центром.

Я ворочалась, кутаясь в одеяло, которое всё еще хранило едва уловимый аромат его парфюма. Каждое скрип половицы в коридоре заставлял сердце подпрыгивать к самому горлу. «Он передумает», - билось в висках. - «Сейчас дверь распахнется, он войдет - злой, трезвый, властный - и скажет, что никуда я не поеду».

И, к своему ужасу, я поймала себя на мысли, что жду этого.

Бессонница вытягивала из меня последние силы. Я вспоминала его руки в ту последнюю нежную ночь. Вспоминала, как он смотрел на меня сегодня в кабинете - как побитый зверь, который сам загнал себя в капкан. Свобода, о которой я кричала, вдруг показалась мне пугающе холодной и одинокой. Там, в моем огромном доме, не будет этого давящего присутствия, не будет этой искрящей опасности, от которой кровь быстрее бежала по венам.

«Ты этого хотела, Лиза. Ты хотела домой», - убеждала я себя, глядя в потолок.

Но перед глазами стоял его силуэт в полумраке среди разбитых бутылок. Я понимала: завтра я закрою за собой дверь этого особняка, и мы станем чужими. Навсегда. Он не из тех, кто просит вернуться. Он не из тех, кто дает второй шанс.

Ближе к рассвету, когда небо за окном начало окрашиваться в пепельно-серый цвет, я наконец забылась тревожным сном. Мне снилось, что я стою на пороге своей школы, а за моей спиной рушится огромный стеклянный замок, и Касьян остается под его обломками, не сводя с меня своего тяжелого, прощального взгляда.

Я проснулась за полчаса до будильника. Разбитая, с тяжелой головой и странным чувством потери. На тумбочке лежал ключ от моего дома, который куда-то пропал в день моего похищения.

Свобода ждала меня в девять утра у входа. Но почему-то мне казалось, что я иду не домой, а в изгнание.

Я оделась быстро, почти не глядя в зеркало. Выбрала самое простое свое платье. Я окинула взглядом комнату - безупречную, дорогую, пустую. Она никогда не была моей, как и этот дом, как и человек, который им владел.

Ровно в девять я вышла в коридор. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук эхом разносится по всему особняку. Проходя мимо кабинета Касьяна, я невольно задержала дыхание. Дверь была плотно закрыта. Ни звука, ни шороха. Тишина за ней была такой плотной, что казалось, там никого нет - или кто-то замер, боясь выдать свое присутствие.

Я спустилась по широкой лестнице. Мои шаги гулко отдавались в пустом холле. Внизу, у распахнутых дверей, меня не ждал хозяин дома. Там стоял его водитель - молчаливый, в строгом костюме, с каменным лицом.

- Елизавета Михаловна, машина готова, - он вежливо, но отстраненно наклонил голову, указывая рукой на дверь.

Я замерла на последней ступеньке, озираясь по сторонам. Глупая надежда, что Касьян выйдет - злой, небритый, со следами бессонной ночи и коньяка на лице - и скажет хоть слово, рассыпалась в прах. Он не пришел. Его гордость, его статус, его вечное стремление быть неуязвимым оказались сильнее того хрупкого «хорошо», что сорвалось с его губ вчера в темноте.

Он не хотел, чтобы я видела его слабость. Он не хотел прощальных взглядов, в которых могла промелькнуть тень сомнения.

- Где Касьян? - всё-таки сорвалось у меня с губ.

- Касьян Максимович занят документами и просил передать, что распоряжения отданы, - голос водителя был ровным, как линия горизонта. - Прошу вас в машину.

Я вышла на крыльцо. Утренний воздух был колючим, почти ледяным. Массивный черный внедорожник ждал, заведенный, урчащий, готовый сорваться с места. Водитель уложил вещи и открыл заднюю дверь.

Я оглянулась на дом в последний раз. Окна кабинета на втором этаже были зашторены, но мне на мгновение показалось, что за тонкой тканью шевельнулась тень. Кто-то смотрел мне в след, провожая взглядом свою самую большую потерю, которую так и не смог признать поражением.

Я села в салон. Кожа сидений была холодной. Когда машина тронулась и ворота поместья начали медленно закрываться за нашей спиной, я почувствовала, как по щеке катится первая слеза.

Я получила то, что хотела. Я ехала домой. Но почему-то это ощущалось так, будто меня заживо вырывают из единственного места на земле, где я чувствовала себя по-настоящему живой.

«Почему ты не выбрал меня, Касьян, а остался со своей невестой?

Почему…

Я ведь тоже не могу быть всего лишь любовницей, зная, кто будет на первом месте.

Наверное, нам все же не по пути и наша встреча была глубочайшей ошибкой».