Глава 14

– Роберт, вы пьете черный или зеленый? – любезно интересуется мама, а я смотрю на нее, подперев щеку рукой. – Зеленый, пожалуйста. – Хорошо. – Мама засыпает чайный лист в заварочный чайник и достает из шкафа фарфоровые чашки. Что-то напевает себе под нос, потом задает какой-то незначительный вопрос Роберту, и тот с улыбкой отвечает. Я смотрю то на него, то на маму, и мысленно восхищаюсь. Еще месяц назад я даже в самых смелых мечтах не могла представить, чтобы мама затеяла с Робертом разговор. Максимум, на что ее хватало, – поздороваться с ним сквозь зубы и уйти к себе. Так было некоторое время, когда он навещал меня. Причем с Катюшей она сразу нашла общий язык и, казалось, только ради этой девочки заставляла себя перекинуться с ее отцом парой ничего незначащих фраз. Я только понимающе вздыхала: мама не могла забыть, что из-за него я чуть не умерла. И как и прежде считала, что это он во всем виноват, так как променял меня на Виту и бросил. Любые мои попытки поговорить и рассказать, как все было на самом деле, она пресекала. До недавнего времени. Его любовь и забота о дочери все-таки ее покорила. Поначалу она стала молча наблюдать за ним со стороны. Приглядываться. Изучать. Потом, как выяснилось позже, съездила к матери Виты и долго о чем-то с ней разговаривала. И наконец решилась поговорить со мной. Так, некоторое время спустя, ей наконец удалось изменить о нем свое мнение, она пригласила его на кухню попить чаю и теперь о чем-то мило с ним беседовала. – Сахар? – Нет, спасибо. Снова перевожу взгляд на Роберта, а в голове вспыхивает картинка, как нашла вырезанные фотографии… Это настолько ярко отложилось в памяти, что сердце замирает до сих пор. Как-то зашли с Катюшей к Антонине Валерьевне, женщина попросила прибрать в комнате, так как сама лежала с больной спиной. Помню, как разбирала большой шкаф и вдруг обнаружила там коробку. Думала, внутри лежит какая-то обувь, а оказалось – вырезанные фото, сложенные в стопку. Помню, как перебирала их дрожащими пальцами, раскладывала на полу. Аккуратно, ровно одна за другой. Вита с Катюшей на море, в парке, кафе… Вернее, не вдвоем, а втроем, только та часть фотографии, где находился Роберт, была неровно срезана. Меня повергло это в такой шок, что я еще несколько минут сидела, прижимая к груди крышку от коробки и смотрела в одну точку. Зачем Вита изрезала эти фотографии и оставила в таком легкодоступном месте? Неужели не пришло в голову, что их может найти дочь и это будет еще один стресс? Развод родителей и так травма для ребенка. Можно же было просто спрятать снимки, где он есть, раз уж ей было так больно или неприятно смотреть на бывшего мужа. Это оставалось за гранью моего понимания. Помню, как осторожно собрала фото обратно в коробку и, воспользовавшись моментом, когда Катюша побежала в ванную, быстро показала их Антонине Валерьевне. – Вы знали, что Вита хранила здесь обрезанные фотографии? – Нет, конечно! Этих коробок у меня знаешь сколько? Вита без конца покупала новую обувь, а упаковки не выбрасывала, раскладывала по шкафам. Иногда убирала в них старые или какие-то ненужные вещи. Ну, причуды такие были. У меня все никак руки не доходят сделать генеральную уборку… Не могу в себя прийти… Я обязательно все выброшу. Поставь ее вон туда, пожалуйста, чтоб Катюша не увидела. Я тряхнула головой, отгоняя несвоевременные воспоминания. Мама наливает мне чай и садится рядом. Улыбаюсь, глядя на нее, а на душе тепло. Эта ситуация с ДТП нас сблизила. Много лет я жила в другом городе, мы редко виделись, и мне казалось, между нами больше не будет такого взаимопонимания, как раньше. Но я ошиблась. Мама очень помогла мне в эти непростые месяцы, не стала препятствовать, когда я решила дать нашим с Робертом отношениям еще один шанс. И я ей очень благодарна за поддержку. Мы пьем чай и болтаем о всякой ерунде. Наконец мама напоминает: – Ну все, вам пора, а то Катюша будет волноваться. – Точно, – Роберт смотрит на наручные часы, и я встаю следом за ним. Ох, как же хорошо без гипса! Просто не передать! Роберт еще не привык к тому, что я уже могу передвигаться самостоятельно. По привычке берет меня под руку, и вместе мы идем в коридор. – Роберт, пусти, – смеясь, шепчу я. – Мне уже сняли гипс. Забыл? – Прости, – спохватывается он и отпускает. Хотя, честно признаться, в его объятиях уютно и спокойно. Несмотря на то, что календарная зима заканчивается, на улицах еще бушует метель, а дороги покрыты коркой льда. Мы на секунду останавливаемся у дома, и я замечаю, что лавочка, которая у подъезда, окрашена в сочный оранжевый, а колпаки фонарей насыщенного фиолетового цвета. И свет так красиво струится, что завораживает. И снег переливается. Мне кажется, когда люди счастливы, они замечают все. Каждую деталь. И каждое мгновение ценят, наслаждаются им. Так, как я сейчас. Мы едем на машине за Катюшей, у нее заканчивается занятие по танцам. В понедельник я наконец-то выхожу на работу, и девочка очень рада, что мы будем заниматься вместе. Ирина не зря нахваливала свою одноклассницу, мою начальницу: женщина отнеслась с пониманием к ситуации и не собирается меня увольнять. Хотя знаю, что случается, когда люди после длительного больничного остаются без работы. Мы заходим в здание и меня охватывает легкая ностальгия. Хоть и не успела еще привыкнуть к этому месту, все равно понимаю, как соскучилась по атмосфере, детишкам, музыкальному инструменту. – Папочка! – Катюша заходит в раздевалку и бросается Роберту на шею. Он целует ее в макушку и опускает на пол так бережно и осторожно, будто она хрустальная. – Как прошло занятие? – Хорошо. Скоро будем выступать. Ой, Аня! – девочка обнимает и меня. Не передать, что я чувствую в этот момент. Эта маленькая принцесса стала для меня такой родной, что я порой забываю, что она – не моя родная дочь. Настолько сильно к ней привязалась. Все вместе выходим на площадку возле здания, Катюша принимается лепить снеговика, а мы отходим в сторону и начинаем обсуждать планы на завтра. Роберт предлагает переезжать к нему, но я пока не решилась. Голова кружится от счастья. И я боюсь, что сказка может закончится. Да, этот страх живет еще во мне, где-то в самом дальнем и сокровенном уголке души. Когда счастлив настолько, что начинаешь думать – так не бывает. Не бывает все так хорошо. Значит, скоро что-то случится или сказка просто закончится… – Вот гад! – ругательство Роберта прерывает мои мысли. Он бросается к Катюше, и я недоуменно поворачиваюсь, чтобы понять, что случилось. Мое сердце замирает, когда вижу Олега возле девочки. Он держит ее за руку и что-то говорит, а она машет головой и плачет. – Отойди от нее! – Роберт буквально закрывает ребенка собой и хватает Олега за плечо. Я вовремя оказываюсь рядом. Беру девочку за руку и отхожу от мужчин подальше. – Ну, чего ты плачешь? Не получилось слепить снеговика? Отвлечь ее у меня не получается. Катюша послушно идет со мной до машины, я усаживаю ее в салон и с опаской оглядываюсь. Роберт держит брата за грудки, говорят они на повышенных тонах, отчего я начинаю нервно кусать губы. Только потасовки сейчас и не хватало! Небось Олег этого и добивался. Гад! Нет, хуже гада! Я злюсь и сжимаю кулаки, чтобы скрыть нервную дрожь. Но девочка не замечает моего состояния. Она шмыгает носом и рассматривает свой маленький рюкзачок с кошачьими ушками. – Дорогая, чтобы ни сказал тебе дядя Олег, не надо его слушать, – наконец говорю я, борясь с волнением. Тема такая деликатная и в то же время опасная, это как ходить по тонкому льду. Одно неверное движение – и провалишься в ледяную воду. – Я знаю, – Катюша кивает. – Он… Он… – я не могу подобрать подходящее слово. – Он очень несчастный, понимаешь? А несчастные люди очень часто бывают злыми. Просто иногда так получается. – Дядя Олег – мой папа, – внезапно прерывает Катюша, и я теряю дар речи. Застываю на месте с открытым ртом. И больше всего меня поражает не то, что она сказала, а как она это сделала. Ровно, даже как-то равнодушно. Именно это меня напугало. Слишком взросло. Слишком осмысленно. – Это… это он тебе сказал? – Это мне папа сказал. Ну, то есть Роберт. – Как? Как сказал?! – ошеломленно переспрашиваю. Девочка вдруг успокаивается. Вытирает слезы, поправляет шапочку и даже слегка улыбается. – Ну, сказал, что дядя Олег, может быть, мой папа. И чтобы я не пугалась. Потому что ничего не поменяется. Дядя Олег – это дядя Олег, а папа – это папа. – Угу, – поддакиваю я, не сразу понимая, что она имеет в виду. – Лучше, когда два папы, чем ни одного. Вот у Лизы, ну, которая со мной на танцы ходит, у нее вообще папы нет. А у меня целых два. Но Роберта я люблю, и он меня любит. Он – мой папа. А дядя Олег… – Это дядя Олег, – закончила я, наконец осознав, насколько мудрый человечек сидит сейчас передо мной. И насколько мудро поступил Роберт, предупредив и подготовив дочку заранее. – Все правильно. Роберт был и есть твой папа, несмотря ни на что. И он вправду тебя любит. А почему ты плакала тогда? Девочка поджимает губы и начинает вертеть в руках рюкзачок. Какое-то время рассматривает рисунок и теребит пальчиками лямку. Потом выдает: – Он про маму плохое сказал. А она не такая, – Катюша морщится, собираясь снова заплакать. Я быстро сажусь в салон и прижимаю ее к себе. – Ну-ну, конечно, не такая, – снимаю с нее шапочку и глажу по волосам. Она успокаивается и выпрямляется. Смотрит на меня своими ясными глазами, а у меня внутри все переворачивается. – Она была хорошей? – Хорошей. – А почему тогда у меня две папы? Я снимаю перчатку. Потом снова надеваю. – Понимаешь, взрослые иногда ошибаются. – Да? – Мама тоже ошиблась, – начинаю теребить пуговицу шубы. – Но если кто-то ошибся, это не значит, что он плохой. Просто так получилось. Катюша улыбается и кладет голову мне на плечо. Я позволяю себе выдохнуть и на мгновение прикрыть глаза. Все могло оказаться гораздо хуже, если бы Роберт не предугадал действий брата и не подготовил ребенка. И молодец, что при этом не исказил светлый образ матери, который сложился у Катюши в голове. Все-таки мама – это самый дорогой и родной человек, какой бы она ни была. И незачем Катюше знать все неприглядные подробности насчет Виты. Это не сделает ее счастливей. Пусть мама навсегда останется для нее доброй и хорошей. Мы недолго сидим в тишине. Роберт возвращается слегка помятым: темно-серый шарф едва ли не волочится по земле, а на лице виднеется ссадина. Не сразу замечаю сбитые костяшки пальцев. Похоже, Олегу хорошенько досталось. Ну и поделом. Он открывает заднюю дверь и смотрит на дочь. – Как ты, заяц? – Нормально, – бодро отвечает она. – Помнишь наш разговор? – Помню, – серьезно отвечает она. – Вот и молодец. Ничего не меняется. А теперь едем домой. Он садится за руль и заводит мотор. Невольно задерживаю дыхание от переизбытка эмоций. Как же он разрулил эту ситуацию! Все-таки Катюше с папой повезло. И неважно, биологический он или фактический. Я вглядываюсь в детское личико и узнаю черты Роберта. Пусть и неродная, но как же похожа на него! И глаза эти невероятные, и носик, и ямочка на подбородке. Как будто их один художник рисовал. И самое удивительное, что ничего нет от Виты. Совсем. Ну, может, только улыбка. Такая же лучезарная и широкая. Правда, у Виты она была обманчиво добродушной, а у Катюши – искренняя. И согревает, как солнышко. Как назло, застреваем в пробке. Так и хочется узнать все детали «общения» Роберта с братцем, но молчу. Понимаю, что при ребенке лучше об этом не спрашивать. У Роберта разрывается мобильник и, воспользовавшись паузой на дороге, он наконец отвечает на звонок. По интонации и отдельным фразам понимаю, что что-то случилось. И мои опасения подтверждаются, когда, вырвавшись из пробки, мы едем не прямиком к Роберту, а сворачиваем к дому Антонины Валерьевны. – Папа, а почему мы к бабушке едем? – интересуется девочка. – У меня появились срочные дела, сюда было ближе. Тем более, бабушка сильно скучает, она будет рада, что ты приехала. Побудь немного здесь, а я отъеду ненадолго, а потом поедем домой. – Ладно, – Катюша подставляет щечку для поцелуя, потом вприпрыжку идет к подъезду, надевая рюкзачок на ходу. Я успеваю лишь спросить: – Что случилось? – Олег поджег магазин. Я провожаю его изумленным взглядом. Отец Роберта занимался торговым бизнесом, после его смерти все принадлежавшие ему магазины одежды перешли в собственность старшего сына. А ненависть Олега достигла крайней точки, потому что он уже не видит берегов. Мало того что ребенка использовал в своих целях, так еще и поджег место, где работают люди, совершенно не беспокоясь о том, что кто-то может пострадать! Или, ни дай Бог, погибнуть! От этой мысли меня бросает в пот. Вешаю сумочку на плечо и бегу за Катюшей. Ни на шаг от нее не буду отходить. Неизвестно, что еще взбредет в голову этому ослепленному от злобы недочеловеку. Даже думать об этом страшно. Бегу и молюсь, чтобы все обошлось.