Любимая девушка

МИРА

Не помню, как свет медленно покидал меня, не помню, как темнота желанно приняла в свои объятия, в затуманенном сознании мелькала мысль, что я снова на грани и сейчас, тьма поглотит меня. А мороз, стремительно врывающийся в раскрытые окна ничего не значит, я не чувствую его, тело объято огнём и я теряю сознание, но неимоверными усилиями нажимаю на быстрый набор в телефоне, с теплящейся надеждой на спасение, прежде чем полностью отдаться во власть мрака.Не помню, кто ответил мне, что говорила я, тоже не помню, упала или съехала со стула, но очнулась я на своей кровати, окна закрыты, меня ощупывает какой-то посторонний мужчина в белом халате – врач, проскальзывает мысль, и я отворачиваю голову с привычной неприязнью во взгляде. Избавление не приходит, по другую сторону находится ещё один спаситель в белом одеянии – женщина, вероятно медсестра или фельдшер, они замечают, что я пришла в себя, и спешат узнать причину моего обморока, перед тем как начать тыкать в меня иголками и вливать всякую гадость. Конечно же, они сделают электрокардиограмму, сколько же раз за свою жизнь я проходила эту безболезненную, но столь ненавистную процедуру. К моменту, как в комнате послышался человеческий голос, всё-таки мужчина –  врач решился заговорить со мной первым, моё раздражение выросло, растормошив сознание и проясняя зрение.

- Девочка, вот ты и проснулась,  -   очень мягко заговорил врач, несомненно, я годилась ему в дочери, и на вид он был довольно добродушный, а я на него так взъелась, -  как себя чувствуешь? – продолжал он с доброй улыбкой, совсем не торопя меня с ответом. За мою немаленькую историю болезни я повидала много всяких «докторов» и ВРАЧЕЙ, поэтому этот дяденька мне даже начал нравиться.

- Спасибо, я в порядке, -  ответила врачу, делая лицо попроще.  Я знала, что мой вид говорит об обратном, но ведь они должны были признать то, что я пришла в сознание – прогресс.

- Дорогая, может, ты нам расскажешь, что с тобой случилось? – это уже заговорила женщина, я повернулась к ней и только теперь заметила, что с ними был ещё и молодой паренёк, аспирант, скорее всего. У всех у них были бэйджи с именами, но в глазах ещё не настолько прояснилось, чтобы попытаться прочитать их, да и не собиралась я утруждать себя.

- Ничего особенного, я просто потеряла сознание, когда сердце зашалило, - сущую правду ответила я.

- И часто с тобой такое случается? – включился в игру «задай вопрос больному» милый паренёк.

- С четырёх лет часто, до этого я просто себя не помню, - продолжала я глаголить правду своим спасителям. Тем временем, женщина прикрепила к моим лодыжкам и запястьям липкие приспособления, чтобы сделать электрокардиограмму, я не сопротивлялась, а смысл, скорая уже приехала, значит, родители и так скоро будут в курсе, так что шокирую я или нет этих интеллигентных  людей, мне безразлично.

Реакцию на моё правдивое заявление я предугадала, парень обомлел, он же не привык сталкиваться с такими «больными»  больными, а вот женщина и добрый дядечка лишь одновременно помотали головами с абсолютно отрешёнными выражениями лиц.

А вот сейчас их лица тоже вытянулись, ожидаемо, моя кардиограмма ещё никого не оставляла равнодушным, они даже могут грешным делом подумать что их аппарат сломан, но конечно же ошибки нет, ну и что если мой кардиорисунок говорит, что сердце больной принадлежит семидесятилетней старухе, и с таким живут, я и живу. Не обращая внимания на мой издевательский вид и недоумённый взгляд паренька, да, видно парень не получит золотой медали, «взрослые врачи» тщательно изучали замысловатые крючки на миллиметровой бумаге, временами затемнённые, местами оборвавшиеся. Чувствую, сейчас они посовещаются и примут решение провести повторную диагностику.

- Не надо, - предупреждая их действия, сообщаю свой вердикт, - всё правильно. – Три пары глаз уставились на беспомощную меня, лежащую беззащитно в кровати в роли больной. – Вижу, за полгода ничего особо не поменялось, - продолжаю проявлять свою врачебную компетентность, что скоро должно подействовать на медицинских работников, и они начнут раздражаться и сокрушаться на несносную девчонку с вздорным характером.

- Простите, - это взыграла во мне совесть, напоминая в очередной раз, что эти «врачи» ничего плохого мне пока не сделали. - Всё действительно в порядке, просто после приступа моя  кардиограмма всегда выходит не очень, поэтому не надо ничего переделывать, к тому же, я принимала, сегодня таблетки, возможно, это тоже повлияло. - Как обычно они закивали, молча, соглашаясь с моим глупым предположением, а что им ещё делать, меня надо лечить - это однозначно, а они не обязаны этим заниматься, они привели меня в чувство, поставили капельницу, теперь соберутся госпитализировать, я не позволю, они поохают да и уедут на очередной вызов. Спасибо им конечно, но такое случалось со мной множество количество раз, всех не упомнишь и не возблагодаришь, поэтому не стоит заострять внимание на проходящих персонажах моих будничных дней, нужно запастись памятью  для меня по-настоящему важных людях.- Кого надо предупредить о том, что тебя забрали в больницу? – признаться ожидаемый вопрос.

- Никого, сейчас приедет Влад, - я почему-то в этом не сомневалась и звонила я, в последний раз, кажется ему, хотя и не была в этом абсолютно уверена. Медицинский персонал снова замолк, посчитав, что будет обсуждать мою госпитализацию с моим братом, но я не собиралась отправляться в клинику на машине скорой помощи, бесчестно, но уверена, что Влад не будет мне перечить.

На короткое время в комнате повисла умиротворяющая меня тишина, которая однозначно была угнетающей для моих спасателей, благо после моих слов не прошло слишком много времени, как появился мой брат. Ожидаемо, но всё-таки сердце пропустило удар от его бурной реакции на моё горизонтальное положение в кровати, и я знала, что это не потому, что мой кровеносный мотор не справляется со своими прямыми обязанностями, просто меня действительно сильно  обрадовало, что он смог придти. Теперь я не чувствовала себя настолько одинокой.

- Ты пришёл, - само собой вырвалось у меня с облегчением, мне было приятно чувствовать его разгорячённое лицо на своём животе, в который он прерывисто дышал, Влад очень спешил, наверное. Это было немного странно, мы не росли вместе, и я ненавидела его со дня узнавания о его существовании, а теперь с каждым уходящим днём, я нуждаюсь в нём всё больше и в такие моменты, как сейчас, эта нужда становится особенно острой.

Он ничего не ответил мне, нехотя поднимая голову, всё ещё не сказав ни слова, только не отрывая от меня своего обеспокоенного взгляда, встал и отправился в другую комнату с врачом. Они не пробыли там долго, но теперь, когда я знала, что Влад пришёл, мне не хотелось, чтобы он был так далеко от меня, казалось, что только брат может заполнить ту пустоту, которая непременно образовалась внутри меня, холод, который жгуче зимнего мороза за окном, рассеется только от его утешающих объятий. Я даже не заметила, что паренёк из скорой пытается со мной разговаривать, отсчитывая время, тянущееся невыносимо медленно. Меня смогла отвлечь медсестра, она стала снимать капельницу, о которой я благополучно успела забыть. Мальчишка снова попытался привлечь моё внимание, нисколько не обидевшись, что до этого я проигнорировала его безобидный порыв.

- Ты не соврала, когда сказала, что не боишься уколов, - искренне порадовался моей храбрости парень, до сих пор не могла разобрать его имени на бэйджике.

- Мирослава, действительно очень славная, - и медсестра после продолжительного молчания подала голос, странно не помню, чтобы называла им своё имя. Чтобы не выглядеть колючкой я улыбнулась в ответ на улыбку парня, замечая, что губы медсестры тоже расползаются в противоположные стороны, привычное, но не до конца осознанное чувство стало пробираться мне под кожу. Отводя взгляд от приторно улыбающихся мне людей, увидела вернувшихся с разговора тет-а-тет, брата и пожилого врача, как и ожидалось, престарелый доктор тоже улыбался мне во всю широту своих дряблых щёк, а неосознанное чувство успело полностью оформиться и получить своё название, нервно покалывая всё тело. Неприязнь, обидно, но я чувствовала к этим людям привычную для меня неприязнь, как ответную реакцию на их жалость, меня раздавливало это чувство жалости, сочащееся из их улыбок. Зачем? Зачем они все это делают? Зачем эти люди, которые видят меня единственный раз, и которые забудут обо мне до конца сегодняшнего дня, пытаются проявить ко мне сочувствие, медленно перетекающее в ненавистное чувство жалости. Одной мысли об этом хватает, чтобы вспомнить идентичные лица моих родителей и сестры, которые мне приходится наблюдать на протяжении всей жизни с того момента, как мне доходчиво объяснили чем же я всё-таки отличаюсь от нормальных детей. Это больно, видеть, как тебя жалеют, бессознательно втаптывая в пучину отчаяния, из которой ты тщетно пытаешься вырваться, но тебе никто не желает помогать, потому, что они все тебя жалеют, с нескончаемым желанием борются за твою телесную жизнь, обрекая душу на мёртвое существование.

- Ну, тогда мы можем оставить тебя на попечение твоего брата, взяв с тебя обещание, обязательно показаться врачу, - вывел меня голос врача из раздумий и я, расслышав его предложение, поспешила многозначительно закивать головой, пока кто-нибудь не передумал и не поменял принятое правильное решение.– Ты действительно чувствуешь себя лучше? – а теперь любопытство проявляет мой новоявленный знакомый паренёк. Пытаюсь выдавить из себя улыбку, чтобы не показаться грубой, на самом же деле еле сдерживаю раздражённый возглас.

- Да, намного, - беззастенчиво вру и добавляю для пущей убедительности, - и обещаю, что не буду затягивать с визитом к врачу. - Они мне верят, это тоже предсказуемо, а дальше происходит то, чего я ждала очень давно, Влад, по каким-то неведомым мне причинам, сохранявший стойкое молчание и неучастие в разговоре, спасает меня от ненавистного присутствия «людей в белых одеждах».

- Я провожу, - раздаётся его ровный бархатистый голос в моих ушах, и я мысленно благодарю брата за услугу. Напоследок ещё раз раздаётся сиплый голосок мальчишки-аспиранта, парень отчаянно желал со мной попрощаться, я не стала разочаровывать его, всё равно, мы ведь больше никогда не увидимся, поэтому бросила ему безразличное «Пока» вдогонку.

На незначительное время я осталась лежать на угнетающей меня своими размерами большой пустой кровати, совершенно одна. Было время подумать и смирится с собой, но я не делала, ни того, ни другого, я не плакала, просто распахнула глаза в немом безразличии и устремила их в потолок. Очень ненадолго меня посещает равнодушие, брат, выпроводив  моих спасателей за дверь, возвращается в мою комнату. Устало прикрываю воспалённые глазницы веками, слушая осторожные шаги Влада в комнате.

- Я сдержу обещание, и мы поедем  завтра в клинику, - слышу в собственном голосе раздражение, сама не понимая его причину. Влад подходит к кровати, видимо успокоившись после моего замечания, а моё раздражение продолжает расти, он присаживается на край, а я не спешу открывать усталые глаза, и мы молчим. Не знаю, почему задаю ему этот вопрос, хотя давно уже получила на него красноречивый ответ в его глазах. Наверное, чтобы выговориться самой?

- Ты жалеешь меня? – он не ожидал, даже с закрытыми глазами ощущаю его смятение, продолжаю свой допрос, конкретизируя проблему. - Ты жалеешь меня, … такую? – он упорно молчит, что раздражает меня ещё больше, на секунду сомневаюсь в справедливости своего недавнего предположения, но не открываю глаз, чтобы полностью удостовериться. – Молчишь? – не успокаиваюсь, продолжая терроризировать брата своей детской обидой на всех и вся, теперь пристально всматриваясь в его красивое лицо, будто вижу его впервые,  – А они все жалеют. Все эти врачи, мама с папой, даже Лизка, - не удерживаюсь от истерической усмешки, - улыбаются и жалеют. – Держать глаза открытыми становиться тяжело, и я снова опускаю наливающиеся свинцом веки, награждая Влада за его молчание:

- Уйди…, хочу отдохнуть, - но прежде чем услышу звук захлопнувшейся двери, решаю ответить ему на вопрос, который задала сама, хотя и поколебленная в его правильности.

- Не жалеешь, - непроизвольный вздох, - я знаю, - дверь закрылась, значит ушёл, а я осталась убеждённой, что не ошиблась относительно его чувства «не жалости».

Через какое-то время, которому я потеряла счёт, проваливаюсь в сон, с мутными надеждами, что родителям не сообщат сегодня, и Лизка не поднимет боевую тревогу.

Вечер подкрался незаметно, не знаю, сколько времени я уже лежу вот так без сна и без мыслей, совершенно ни о чём не думая, и совершенно ничего не чувствуя. Жизнь снова вернулась в свой хаотичный порядок, начинающийся с терпимой боли в груди и продолженный в родных белых стенах, на белоснежных простынях в окружении людей «в белых одеждах». Смешно, я так рвалась покинуть этот ненавистный с первых минут знакомства дом и когда я только начала привыкать к этому великолепию, однозначно царившему здесь, я исполняю своё заветное желание и убираюсь подальше отсюда, только вот в место, ещё больше презираемое мной, и, к сожалению или к счастью, не могу подобрать точного определения, но то место никогда не поменяет моего мнения в благоприятную сторону. Нельзя полюбить больницы! А именно в больницу я  и поеду завтра, и я уверена, хотя мой брат наверняка ещё не предполагает этого, что там меня и оставят и не на неопределённое время, которое занимает у меня незапланированный непродолжительной сон, а вполне себе на значительный срок, как минимум в две недели. И это лучшее, потому что это время может растянуться в ещё более неприятные полтора месяца, как было два года назад.

Что может быть более предсказуемым, Влад вернулся вечером с подносом полным еды, это меня ужасно разозлило, он стоял со своим подносом около двери, не делая ни единого шага в сторону, в страхе передо мной, хотя он явно не догадывался о моём пробуждении. Да, я оказалась права, он не жалел меня, но я не понимала, что он испытывает ко мне и эта неизвестность которую я начала презирать ещё больше, медленно, но верно приближала меня к такой привычной неприязни, которую мне уже довелось чувствовать к нему. Я боюсь, но теперь, мне кажется будто он брезгует мной, словно я прокажённая, оттого и не жалеет, а я по глупости своей, подумала, что отсутствие презренной жалости ко мне – хороший знак. Дура! Тебя могут только жалеть или чураться. «Не бойся, братик, я не заразная, но если уж совсем невмоготу находиться рядом, как-нибудь потерпи до завтра, и упрячь в клинику, всё равно с моими анализами никто меня оттуда не выпустит без письменного отказа от лечения», - мысленно говорю с братом, а вслух, получается, выдавить из себя только:

- Оставь это, и уйди, - как же я не хотела его видеть, но всё же одарила его ненавистным взглядом, для подкрепления значимости своих слов. И он сделал, как я сказала, просто ушёл, а я упала на подушки, после того, как дверь наглухо закрылась, и разрыдалась, тихо так, чтобы ветер за окном не смог меня услышать…

«… - Мама, а почему мне нельзя поиграть с другими детьми во дворе?- Дорогая, ну ты же у меня умничка, ты всегда слушаешь маму, а маме будет скучно дома одной...

- Такая кроха… жалко-то как… - сокрушается женщина средних лет, оглядывая лежащего на каталке маленького ребёнка в бессознательном состоянии, рядом  с девочкой в машине скорой помощи разместилась молодая женщина, мать несчастной, плакала не переставая, бормоча невнятные молитвы, то и дело, сбиваясь и начиная по новой….

- Не плачь, мамочка, - хочется успокоить девочке свою расстроенную маму, но она не осмеливается открыть свои глазки, боясь, что мама будет сердиться на неё за непослушание, и потому что девочку очень пугает тётя рядом с мамой, которая всё время о чём-то говорит с выпученными глазами и хватает девочку за запястье. Поэтому четырёхлетний ребёнок стойко переносит качку в большой машине, принимая взрослое решение оставаться спящей….

- Мама, я умру? – очень серьёзно спрашивает девочка в нелепой больничной пижаме с  противным катетером в маленькой ручке, через который, в тоненькую венку ребёнка капала очередная капельница, призванная улучшить её слабое здоровье.

- Что ты такое говоришь, глупенькая?! – пожурила её мама, обеспокоенная вопросом, заданным её маленькой больной девочкой. – Откуда ты это выдумала? – не могла её четырехлетняя дочь сама придумать такое, она ведь даже не знает о таких серьёзных вещах.

- Вова сказал, - добродушно доверилась девочка. – А ещё он сказал, что когда мы с ним умрём, то встретимся на небе, и там нам будет не так одиноко, как здесь….»

Вова, тогда действительно умер. Семилетний мальчик умер от остановки сердца, во сне, - пожалуй, это единственное, что успокаивало меня на протяжении следующих трёх лет, его смерть была безболезненной. И когда я приблизилась к отметке критичного возраста, в котором мой юный друг покинул этот бренный мир, я уже морально была готова к смерти, толком не осознавая, что же это слово означает на самом деле. Я понимала только, что я так же как и Вова уйду туда, где не будет моих мамы и папы, не будет весело смеющейся сестры Лизы и никого, кого я знаю сейчас. А ещё я помнила, как Вова рассказывал, что там мы сможем играть, бегать, прыгать  и всё, что сейчас нам запрещают делать родители, это безумно мне нравилось, потому, что мне так хотелось быть похожей на обычных детей. Вова говорил, что он встретит меня на небе, и я очень хотела умереть,  чтобы начать жить как все…

Я не умерла тогда, не умерла и через год, пошла в школу, попала в больницу, меня перевели на домашнее обучение, а потом я заперла себя в свои картины, переставая ждать смерть на свой следующий день рожденья. Я не умерла даже в четырнадцать, и в  восемнадцать смерть не пришла за мной, а всё потому, что моё слабое сердечко оказалось очень сильным и настойчивым и не хотело прекращать биться за эту жизнь, упрямо чередуя черепаший ход с неумолимой секундной стрелкой на часах. Я упрямо живу, будто назло кому-то, или себе в отместку за нелепую мечту в семь лет – умереть, чтобы начать жить…

Подозрительно тихий стук в дверь известил меня о приходе сестры, брат по своему разумению ещё ни разу не стучался в дверь моей комнаты, нагло прохаживаясь без особого разрешения. Лизка вошла после моего короткого «Проходи», и замялась у косяка, ещё что-то надумывая.

- Можно? - наконец, несмело заговаривает сестра, что откровенно не было ей присуще.

- Ты уже вошла, - логично констатировала я. Лизка осторожно приблизилась и села на кровати, я тоже привстала, чтобы оказаться в полулежачем положении.

- У тебя снова был приступ? – самый глупый вопрос, который я ожидала услышать от Лизки и наиболее очевидный.

- Так получилось, - будто моя болезнь это что-то контролируемое, ответила я, пожимая плечами. Нет, я не злилась на Лизку, за её жалость ко мне – привыкла, но и благодарности за её участие тоже не было, сколько себя помню, столько я и больна и всё это время за меня переживают мои родные, это превратилось в неотъемлемую часть их любви ко мне. Безусловно, мне была неприятна их жалость, но они самые близкие мне люди, и я прощала им их извращённое ко мне сочувствие, смирилась.

- Влад попросил меня не говорить пока родителям, - мои брови медленно, но верно прокладывали себе путь к кромке лба, - сказал, что сам им позвонит завтра, после твоего обследования. Всё-таки не нужно было тебя слушать и пропускать очередной стационар, - высказалась Лизка.

- Мне правда было лучше, - начала оправдываться я, вспоминая, как отговорила всю свою семью везти меня в больницу, убеждая их, что можно пропустить это полугодие по причине отсутствия приступов долгое время. Просто меня не привлекала мысль лежать под капельницей летом, и наслаждаться запахом хлорки и смешанного аромата лекарственных средств, хотя бы раз мне хотелось почувствовать себя нормальной.

- Видимо не очень, раз пришлось вызывать скорую, таблетки не помогли? – проницательно подметила Лизка, временами на мою сестру волнами накатывала  серьёзность.

- Не помогли, - не стала отпираться я. Лизка по давно установившейся привычке, после моего поражения в словесном бою с ней, задушила меня в своих объятиях.

- Всё будет хорошо, - решила попутно успокаивать она меня, и так совершенно успокоенную, чего волноваться, лучше уже не будет, а к худшему я давно готова. Наконец после пары поглаживаний по моим не отросшим волосам, Лизка прекратила мою персональную  пытку и отпустила меня.

- Я в порядке, Лиз, - моя очередь успокоить сестру, и уверить её в том, что я не переживаю. – Правда.

- Я буду на работе, но ты обязательно позвони мне, как только будут известны результаты, договорились?

- Конечно, Влад сообщит тебе сразу после того как мы позвоним родителям. – Лизка одобрительно покивала головой и встала с кровати.

- Отдыхай и постарайся поскорее уснуть, - напутствовала она, перед тем как оставить меня в одиночестве.

Я откинулась на подушки, намереваясь последовать совету сестры, но точно знала, что не смогу заснуть, не приняв душ, иначе буду чувствовать себя грязной и странно пахнущей. С немалыми усилиями мне удалось всё-таки подняться и удержаться на ногах, от чрезмерно длительного лежания, тело было настолько расслабленным, что мои ватные конечности отказывались держать меня устойчиво в равновесии, но я добрела на них до ванной и раздевшись, встала под успокаивающие мои оголённые нервы струйки тёплой воды. В последнее время я перестала следить за отчётом часов, поэтому отстранившись от мыслительного процесса, с закрытыми глазами получала удовольствие от стекающих по моим волосам и лицу стройных капель воды. Даже мой гель для тела с навязчивым ароматом апельсинов не отрезвлял мою голову, затуманенную к тому же полученной порцией лекарств. Секунды, минуты утекают вместе со струйками воды меж моих пальцев, также как и эту живительную влагу, ускользающую от меня с явным превосходством, я не могу удержать и время, покидающее меня с большой охотой. Я не могла сказать себе, почему так бессовестно предаюсь печальным мыслям, но мне так надоело бесконечное однообразие собственного существования, именно существования, потому что я не ощущала в себе настоящей, полноценной жизни, что не то, что не верила в свет в конце тоннеля, я уже просто не хотела чтобы он там был. Да, я превратилась в жестокую мазохистку, просто привыкла.

Возвращаться в кровать было делом таким же нелёгким, как и вставать из неё, но я преодолела это расстояние и забираясь с ногами на красивый атрибут мебели, не моей собственности, натянула на себя пижаму. Холодная ткань заставила съёжиться, дрожь прошла по моему телу, странно было осознание последней ночи в этой спальне, но, тем не менее, я хотела поскорее погрузиться в сон, чтобы мой разум прекратил эти болезненные попытки мыслить о неприятных моей душе вещах.