Глава 34

Хасан

Я стою в стороне и наблюдаю за происходящим. Наша первая дочь, родившаяся, когда у нас толком ничего не было, кроме любви, общих целей, желаний и амбиций. Она начала ползать и ходить в старой однокомнатной квартире, где мы сами делали ремонт и клеили обои. И еще под утро она часто просыпалась, и Айла укладывала ее между нами, чтобы хотя бы подольше поспать.

Теперь моя девочка — невеста и скоро станет женой и мамой. Последнее, что я о ней помню, — это как мы провожаем ее в аэропорт после новогодних каникул. Дальше воспоминания обрываются.

Встряхнув головой и отгоняя грустные мысли, поворачиваю голову и вижу на другой стороне Айлу. Она смотрит на Медину, и по ее щеке стекает слеза. Она осторожно прикладывает к ней ладонь.

Айла прекрасна. Не просто красива, а прекрасна. В этом платье, с этой нежностью в глазах и слезами, которые она пытается скрыть. Я вижу в ней ту самую девушку, в которую влюбился двадцать с лишним лет назад.

Она поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Мы будто безмолвно говорим друг с другом, и я читаю ее мысли, понимаю ее чувства. Наша девочка уходит, а мы остаемся… Но уже не вместе.

Бабушка жениха подходит к Медине. Поднимает руки, складывает ладони вместе и читает бата — благословение. Ее голос звучит торжественно и проникновенно, когда она желает счастья и благополучия молодым.

Когда бата заканчивается, мы все делаем "ауминь" и проводим ладонями по лицу. Будущая свекровь помогает Медине подняться, обнимает ее и целует в обе щеки. Дочка скромно улыбается.

Потом подходит Айла. Она проводит пальцами по ее лицу, что-то шепчет ей, гладит по рукам. Медина кивает и светится от радости.

Я терпеливо жду своей очереди, стоя в стороне. Наконец Медина замечает меня, и я сразу же подхожу к ней и беру ее лицо в ладони.

— Ты очень красивая, кызым, — говорю я тихо, чтобы слышала только она. — Очень похожа на маму.

— Спасибо, папа, — шепчет она, улыбнувшись. — Спасибо, что ты здесь.

Я целую ее в лоб, обнимаю крепко-крепко, на секунду закрывая глаза.

Когда я отпускаю ее, на ковер зовут жениха. Алишер выходит с огромным букетом. Он взволнован не меньше Медины, но старается держаться. Подходит к ней, протягивает цветы. Она принимает их, а я замечаю, с какой любовью и восхищением он смотрит на мою дочь.

На этом самая важная часть заканчивается. Женщины остаются во дворе = теперь начинается распаковка «коржынов» — подарков, которые привезла сторона жениха. Мужчины же уходят в дом, за стол.

Я иду вместе со всеми, и мне сейчас некомфортно от того, что я лишь гость в доме, который сам строил, где каждая комната помнит мои шаги, где я был хозяином, мужем, отцом. А теперь я просто гость.

Ближе к пяти кудалар начинают расходиться. Провожаем их у ворот, благодарим, желаем счастливого пути. Когда последняя машина скрывается за поворотом, Айгуля, потирая ладони, говорит:

— Ал енді, өзіміз отырып дурыстап шай ішейік.

Это значит: «Теперь сами сядем и нормально попьем чай». Так всегда говорят и делают среднеазиатские народы, будь то казахи, узбеки, кыргызы. На любом мероприятии после ухода гостей остается самый близкий круг. Стол накрывают заново, но теперь для себя. Садятся те, кто помогал, кто бегал и обслуживал.

Я остаюсь. Никто не просит меня уйти, и я не ухожу. Просто сижу за столом, наблюдаю за происходящим. Айла хлопочет у стола, разливает чай, смеется шуткам сестры. Она устала, но счастлива. Все прошло хорошо.

Смотрю на нее и чувствую, как ноет внутри. Раньше я сидел бы рядом с ней. Держал бы за руку под столом. А после мы бы все обсудили в спальне.

Не выдерживаю. Выхожу на крыльцо подышать воздухом.

Вечер теплый, солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в розовые тона. Во дворе щебечут птицы и две девчушки на качелях — Алия и племянница Айлы, Назерке.

Я подхожу к ним, и первой меня замечает дочь Айгули, после чего бросает быстрый взгляд на Алиюшу.

— Хасан-ага, садитесь, — говорит она, соскакивая с качелей.

— Эй, ты куда? — зовет сестру Алия.

— Да мне в дом надо сбегать. Я сейчас вернусь.

Алия дуется, когда Назерке убегает. Я благодарен последней за то, что оставила нас наедине.

Засунув руки в карманы, я смотрю на дочь, а вот она глядит на меня исподлобья.

— Можно присяду? — спрашиваю осторожно.

Она пожимает плечами, но не прогоняет.

Я сажусь рядом, в то время как Алия кладет ладони на веревки и отталкивается ногами, раскачиваясь.

— Хорошие качели, — замечаю я как бы между прочим.

— Мама купила два года назад, — отвечает она.

Обвожу взглядом старые яблони и те качели, что стоят в глубине, — деревянные, самодельные, которые я устанавливал для девчонок много лет назад.

— Ты помнишь, как я качал тебя на вон тех качелях? — показываю пальцем.

— Да, — отвечает тихо после недолгого молчания.

— Ты всегда хотела дотянуться до ветки. Помнишь? Подпрыгивала, пыталась схватить листья.

Она не отвечает.

— Ты хочешь в художественную академию поступить? — спрашиваю я.

— Да, планирую.

— Правильно. У тебя талант, — делаю паузу. — Я посмотрел твои работы.

Алия резко поворачивается ко мне.

— Я так и знала, что ты рылся в моих вещах!

— Я не рылся, — качаю головой. — Честно. Я чинил розетку, случайно задел папку на кровати. Она упала, рисунки рассыпались. Я не мог не посмотреть. Прости.

Она все еще колючий маленький ежик, который к себе не подпускает.

— Я хочу сказать, что горжусь тобой, Алия. Ты очень талантлива, и я поддержу тебя.

Она несколько секунд смотрит на меня и затем отводит глаза.

— Спасибо, — говорит тихо.

Мы сидим в тишине. Качели поскрипывают. Где-то на соседском участке лает собака.

— Я хочу все исправить, — признаюсь я. — Знаю, что время вспять не повернуть. Но если бы я мог... я бы очень хотел проснуться и быть таким, как раньше. Тем папой, которым я был для вас.

— Да... раньше ты был лучше.

— Правда? — в горле пересыхает.

— Да, — она смотрит куда-то вдаль. — Когда ты ушел, я очень хотела, чтобы ты вернулся. Чтобы все было как раньше. Жаль, у нас нет маховика времени, как у Гермионы. Мы не можем повернуть время вспять, да?

Я смотрю на свою мудрую не по годам дочь. На этого ребенка, который так быстро вырос и носил в себе не только боль, но и ненависть ко мне.

— Да, — говорю тихо. — Жаль.