Глава 25. Элизабет

Странно, почему я раньше не замечала этого. Я уже чуть больше месяца замужем за Джеймсом, а мои приёмные родители мне ни разу не звонили. С тех пор, как посадили меня в машину, присланную мужем, просто исчезли из моей жизни.

Прежняя я решила бы, что они, наверное, терзались чувством вины. Настолько, что стыдились начать какой-либо разговор.

Но благодаря Джеймсу, я перестала ходить в розовых очках. Он не разбил их, но аккуратно и ненавязчиво снял. Реальный мир не шокировал и не пугал, ведь рядом был муж.

А приёмные родители… Если бы их действительно стопорило именно чувство вины, то вряд ли молчание продлилось бы так долго. Ведь тогда они думали бы и обо мне, моих чувствах. И поняли бы, что звонок нужен. Что нельзя оставлять меня одну в непонятно каких обстоятельствах. Что нужно быть рядом и проходить со мной все эти трудности, хотя бы насколько это возможно.

И наплевать, что трудностей больше нет. Приёмные этого не знают.

Вместе с этим выводом мне вспоминаются и слова Джеймса, подкрепляемые картинками прошлого. Я многого раньше не замечала. Но и вправду, первое, что сказали приёмные родители, когда увидели меня: «Какая красивая девочка, всё, берём тебя». И улыбнулись ещё так довольно, переглядываясь между собой.

Тогда мне было всё равно. Слишком уж обрадовала возможность попасть в семью. Они казались прекрасными и любящими людьми.

Я искренне не понимала, что было не так. Искренне не хотела этого понимать. Но теперь я вижу, помню, знаю. Джеймс говорил правду.

Приёмные всегда уделяли щепетильное внимание моей внешности. Заставляли меня заниматься спортом каждый день, следили за питанием, экспериментировали с моими нарядами, причёской, косметикой. Я всё позволяла. Мне нравилось, казалось, что это проявления заботы.

А ещё они чуть ли не отгоняли от меня всех парней. При этом свободно говорили со мной о сексе, явно подготавливая почву. Только сейчас понимаю это. И, видимо, при всём этом я должна была сохранить невинность, типа так более привлекательно для некоторых клиентов. Говорят, девственность можно очень хорошо продать. Не совсем понимаю, зачем оно кому-то… Но распространённый фетиш. В любом случае, с этим приёмные обломались. У меня всё равно был парень. Запреты лишь делают что-либо желаннее.

Но сколько мелочей — взглядов, перешёптываний, подготовки, даже знакомств меня со своими друзьями… Некоторые из них заставляли меня поворачиваться из стороны в сторону, выражая приёмным восторги по поводу моей внешности. Видимо, это были первые будущие клиенты. А я и вертелась, как дурочка. Показывала товар, сама того не зная. Думала, это всё по-отечески, что так просто хвалят повзрослевшую дочь. Ага, конечно. Там за версту отдавало неестественностью и сальностью.

И теперь это настолько очевидно, что мне тошно. Стыдно, противно, в том числе и от себя. Как можно было всего этого не замечать?..

Быстро. Сделать что-то.

Неожиданный порыв. Но я тут же поддаюсь ему, резко выпрямившись и сев на кровати. Спящий рядом Джеймс тут же ворочается, в очередной раз почувствовав, что что-то не так.

Единственный в мире человек, который действительно со мной. Во всех смыслах, по-настоящему.

И сердце сжимается, переполняется теплом. Я поправляю одеяло на муже, улыбаясь тому, как он тут же отзывается, сонно перехватив мои пальцы.

А потом, конечно, просыпается.

— Ты в порядке? — его хрипловатый голос тут же входит в моё сознание, и я вздрагиваю.

Смотрю в его глаза и понимаю, что не буду обманывать. Меня почти колотит от презрения к людям, которых считала семьёй. Но моя настоящая семья — именно этот человек, и мы не будем ничего утаивать друг от друга.

— Я хочу навестить приёмных родителей.

Я ждала чего угодно: непонимания, злости или удивлённо приподнятых бровей. Но Джеймс просто смотрит. Внимательно, вглубь. Он не выражает своих эмоций, а вместо этого ныряет в мои.

А потом на тихом выдохе закрывает глаза.

— Бет, я говорил тебе, что они…

— Я знаю, — перебиваю я. Не хочу слышать это опять. Да и ни к чему, меня больше не нужно убеждать. — И я верю тебе. Но я хочу посмотреть им в глаза.

Я спокойна. Я, чёрт возьми, спокойна. Просто закрыть эту страницу моей жизни…

Джеймс вдруг обнимает меня, непривычно сильно, сгребая почти в охапку. Укрывает своими руками и телом так, будто извиняется за что-то. Словно пытается стереть всё, что с нами происходило.

— Хорошо. Но я поеду с тобой, — решительно заявляет он, прижимая моё дрожащее тело ещё крепче. — А сейчас спи.

На мгновение мы оба замираем, глядя друг другу в глаза. А потом я расслабляюсь и почти сразу засыпаю, не переставая чувствовать объятия Джеймса.

Я дома.

******************

Мы сталкиваемся с очередным подтверждением феерической наглости приёмных родителей — они не только не предпринимали попыток связаться со мной, но и отрезали мне какую-либо возможность контакта. Приехав, мы с Джеймсом не обнаруживаем их дома. Их собственный был продан ещё при мне, но и в съёмном теперь живут другие.

Конечно, я сразу решаюсь впервые за долгое время набрать их номер. И, естественно, тот предсказуемо заблокирован.

Вряд ли они додумались, что Джеймс знал про их гнилые душонки — скорее, просто выбросили меня из их жизни, как обузу. Продали и не хотели больше иметь ничего общего, и, уж тем более, нести какую-то ответственность за моё состояние, выслушивать жалобы и изображать участие. Повторно меня ведь уже не продашь, Джеймс не тот покупатель, которого можно опрокинуть.

Чёрт. Я могла бы догадаться, что так будет. Зря ехали через три города.

Я напряжённо смотрю на Джеймса, но тот сохраняет спокойствие. Он вообще не выглядит удивлённым.

— Зачем мы ехали, если ты знал, что так будет? — вырывается у меня.

Судя по невозмутимой реакции Джеймса — вопрос в точку. Муж действительно был уверен, что мы никого тут не застанем. Возможно, уже пробовал звонить им, возможно, догадался.

— Мы развеялись. Тебе ведь понравилось, — беспечно улыбается Джеймс.

Он ведь и вправду чуть ли не устроил мне экскурсию по городам, всячески развлекая и отвлекая. Но даже это не помогает сейчас, и его попытка вести себя как ни в чём не бывало, не заражает. И, видимо, Джеймс это улавливает.

— Я хотел, чтобы ты чувствовала, что сделала всё, что могла, — негромко и серьёзно отвечает.

Почти помогло, да. Почти получилось. Но мне всё равно нужен результат. Хоть какой-то.

— Я этого не чувствую, — признаюсь с тихим вздохом.

Слишком уж долго я была с этими людьми. Слишком родными их считала. Эту страницу не закроешь одними стараниями.

Джеймс горько усмехается, ведь понимает это.

— Зачем тебе их глаза? Ты думаешь, эти люди что-то почувствуют? Не суди всех по себе. Увы, у некоторых начисто отсутствует совесть. И тебе будет только больнее, когда ты это увидишь.

Его слова прокручиваются в моём подсознании как-то лихорадочно-быстро, снова и снова, отчего обида накаляется просто до предела. Я ведь ради приёмных добровольно поставила эти подписи…

Неприятный холодок бежит вниз по спине. Джеймс точно лучше меня разбирается в людях, и его слова правдивы. Я ведь чувствую это.

— Я не могу всё так оставить.

— А мы и не оставим, — с готовностью отвечает Джеймс. — Их найдут, я уже распорядился. И деньги отнимут. Ты не товар, в отличие от них. Это они продаются. Поэтому им придётся хорошенько порваться за эти деньги. И, поверь, они будут. И унижаться, и скакать вокруг, и раболепить. Вот так и покажут свою жалкую сущность.

Он говорит уверенно, не скрывая презрения к этим людям.

— Ты изначально собирался так сделать? — догадываюсь я.

Не могу судить за это желание. Но немного не по себе от того, как у Джеймса всё продумано.

— Да, — ничуть не теряется он. — Просто тогда было не до того. Надо было в первую очередь заниматься твоей безопасностью. Или что, скажешь, тебе их жалко?

Нет, Джеймс не такой, как они. Он никогда не подставлял людей, не ходил по головам. Его жестокость оправдана, и я это понимаю.

К тому же… Если они уже были способны взять девочку из приюта, чтобы продавать её за деньги, ничуть не беспокоясь о чувствах живого человека — вряд ли теперь смогут остановиться. Скорее всего, посчитали, что это лёгкие деньги. И продолжат наживаться, руша чужие судьбы. Кто знал, на что ещё могут пойти такие люди.

— Сначала я хочу убедиться, что им действительно настолько наплевать, — я говорю это скорее для очистки совести. Слишком уж поглощают злорадство и желание мести. — И если да, то я не возражаю против твоей идеи.

Джеймс так естественно принимает мой ответ, что сомнения тут же отступают на задний план. Мы правильно поступаем.

Я доверяю ему. Верю, полагаюсь на него. Джеймс всегда знает, как и что нужно делать.

— И хорошо. Потому что если бы ты сейчас начала толкать мне идеи добра и всепрощения, я бы не выдержал, и разобрался бы иначе за твоей спиной.

Я на мгновение застываю. Слишком уж непреклонно это звучит, и за словами не просто презрение — ненависть. Да, заслуженная, но как-то жутко.

Опять вспоминается, что, спасая меня, Джеймс слишком легко поддавался ярости…

— Ты обещал не убивать, — осторожно напоминаю я.

— А кто говорит об убийствах? Хотя без физического насилия бы не обошлось, — задумчиво усмехается Джеймс. Поймав мой настороженный взгляд, невозмутимо обещает: — Их найдут.