Глава 10

Костер развели небольшой, и дым от него, как и говорил Диего, начал стелиться вдоль земли, смешиваясь с туманом от узкого ручья, что тек в глубокой, с отвесными склонами расселине.

Пещера была небольшой, с невысоким сводом, который напоминал каменные дуги. Похоже, по весне известняк на горе набирал в себя воды, точно губка. А потом капли стекали вниз, доходили до потолка и падали, образуя сталактиты.

Оставив недалеко на привязи стреноженных лошадей пастись, мы сами устроились у маленького огня. Диего, убедившись, что я и Риса в безопасности, произнес:

— Я отойду. Постараюсь поймать чего-нибудь. А потом займусь оковами Марисы.

И, взяв саблю, уже было отправился прочь, когда я остановила его.

— Возьми еще и кинжал. Он выполнил свою роль компаса и нашел Рису, так что теперь клинок снова твой.

Диего на это усмехнулся:

— Нет уж, пусть пока побудет у тебя, мне так спокойнее.

А после, тихо насвистывая мелодию, которую я, кажется, теперь знала уже до последней ноты, скрылся в темноте.

Подруга некоторое время молчаливо изучала меня взглядом, а потом выдохнула:

— Знаешь, Оли, даже если ты меня убьешь, потом воскресишь и снова убьешь, и так будет дюжину раз подряд, мне плевать. Я все равно сейчас скажу. Диего положил на тебя глаз, а скоро — и лапу.

— Свои руки он пусть держит при себе, — фыркнула я. — И вообще, хватит бередить душу. Ты же сама знаешь. Мне нужно бежать. Рано или поздно законники меня найдут.

— Бежать из империи или от самой себя? — приподняв бровь, уточнила подруга.

«Конкретно сейчас — от лишних вопросов», — мысленно отозвалась я и, пробормотав, что нужно еще веток для огня, буквально выбежала из пещеры. Вот только, выбегая, не подозревала, что, собирая хворост, наломаю таких дров, что хватит на целый пожар.

Ну а пока я шла по лесу. При этом не столько собирала сухие ветки, сколько свои мысли в кучу. Слова Рисы задели. Хотя задели — слабо сказано. Они были правдой и потому выбесили настолько, что единственным способом как следует разрядить обстановку было выпустить все заряды из дюжины пистолей. Но у меня, увы, не было ни одного… Вот так трудно жить на свете выгоревшему некроманту без аркебуза. Ни застрелиться, ни пристрелить… Была бы магия — шарахнула бы от души хотя бы ей. А так… Иди, Оливия, дыши свежим воздухом, психуй потихоньку в ночи и не ворчи.

Последняя, к слову, обволакивала все густым бархатом, но даже в темноте остров жил и дышал — вокруг шелестели кожистые листья олив, под ногами хрустели прошлогодние шишки сосен, а воздух был густ от ароматов терпкого мирта, пряного шалфея и дикого розмарина, чьи липкие соцветия так и норовили прицепиться к штанам.

Где-то в темноте совы коротко угукали. Я наклонилась, чтобы подобрать упавшую ветку фисташки — ее смолистый запах мгновенно заполнил пространство между пальцами, напомнив о сегодняшней жаре. В такую солнце наверняка выжигает траву дотла, оставляя только серо-зеленые ковры.

Бродила я долго. Так что охапка получилась внушительной. Рук, чтобы держать их, не хватало, так что я стянула эту кучу веток ремнем и наконец направилась обратно, когда внезапно за спиной раздался шорох. Я замерла. Рука сама собой потянулась к голенищу сапога за кинжалом и… тут я вспомнила, что оставила тот Рисе. Придется доставать саблю, а это наверняка не получится сделать беззвучно и…

— Лив! — голос, такой знакомый, вкрадчивый, раздался из-за спины.

Я облегченно выдохнула и обернулась. Диего стоял в паре шагов от меня, под тенью пробкового дуба, которая в ночи была сплошным мраком. Напарник сделал несколько шагов ко мне, выходя под лунный свет, и я смогла разглядеть и его взъерошенные темные волосы без повязки, и какие-то нереально ярко-синие, по полуночи почти без черноты глаза. В них отражалась луна, эта ночь и я…

— Тебя долго не было. Я начал волноваться, — чуть хрипло произнес Диего и протянул руки к моей вязанке со словами: — Давай мне.

Кто я такая, чтобы спорить с мужчиной, и раз он просит — переложить на него если не свои проблемы, то хотя бы ношу?

— Решила проветрить голову, — нехотя призналась я, протягивая Кремню ремень.

Он схватил тот, и в этот момент наши ладони соприкоснулись. Диего замер. Я отчего-то тоже не торопилась убирать руку. Мои пальцы ощущали тепло кожи брюнета. И от этого тепла по всей моей сути прошла волна пожара… Такого, от которого сердце бьется так часто, что пульс готов вот-вот разорвать барабанные перепонки. Такого, от которого на всем острове вдруг закончился воздух. Такого, от которого невероятно остро хочется жить. И любить. И плевать на все, что может быть дальше.

— Пойдем, — коротко выдохнул брюнет враз осипшим голосом и отвел от меня взгляд, в котором синева начала танцевать с мраком.

Я очнулась, будто от наваждения. Отдернула руку и, коротко кивнув, выдохнула:

— Да, идем, — получилось, как у сипухи: глухо и коротко, словно охрипла.

Мы двинулись обратно. Диего шел сквозь тьму уверенно, будто у него зрение было не человеческое, а совиное, а направления держался и вовсе словно у него внутри имелся компас. Или собачий нюх на дым. А еще, может, и на неприятности…

Порой Кремень отодвигал или придерживал передо мной ветки, отчего я невольно касалась его сильного плеча. Старалась не замечать этого, но… похоже, очень плохо старалась. Потому как мне невыносимо хотелось, чтобы один упрямый, несгибаемый и отчаянный капитан бросил сейчас свою… мою… демоны! Нашу вязанку! И вместо нее подхватил на руки меня.

«Но не всем желаниям, как говорится, дано сбыться…» — напомнила я себе.

А вот когда дорогу нам с Диего преградил ручей, я поняла: нет, может быть, и всем. Просто не сразу. И не у всех, но все же…

Черная вода журчала в низине меж камней под луной. Этакий природный ров, вымытый течением за века. Диего легко перешагнул проток так, что одна нога напарника уже стояла на другом берегу, а одна — осталась на этом. Кремень перекинул хворост на мягкую подушку из папоротников.

— Теперь ты, — сказал он, повернувшись.

Я собралась перепрыгнуть, но брюнет протянул руки, предлагая меня перенести, и, едва я сделала шаг к краю, ощутила, как мужские руки подхватывают меня и…

Мы зависли. Во времени. В реальности. В этой ночи. А я еще и над ручьем.

Ветер донес запах лаванды, растущей где-то выше по склону.

— Диего… — начала я, но слова застряли в горле.

— Лив, — выдохнул мое имя Кремень и посмотрел мне в душу своими невозможными глазами, а потом, словно собираясь с духом, чтобы прыгнуть со скалы, произнес: — Ты прекрасна. Ты ужасна. Мудра порой до цинизма. Ты некромантка, которая знает не только об этом мире, но и том. Ты осторожна и отчаянна, ты из тех, кто не хранит обиды, а предпочитает мстить, и решаешь проблемы по методу золотого сечения: рассекая противника на две неравные части — туловище и голову.

— Это ты меня сейчас пытаешься оскорбить или делаешь комплимент? — не выдержала я, перебив Диего.

Но он рыкнул, стиснув меня чуть сильнее, и выдохнул:

— Женщина, не мешай признаваться тебе в любви…

От подобного заявления я опешила и покладисто замерла. А Кремень продолжил:

— Ты мой штурман. Ты способна составить такой заковыристый маршрут и, самое главное, так послать по нему, что враг таки пойдет в указанном направлении, да еще и с улыбкой будет благодарить. А еще в пучине твоего взгляда может утонуть целый флот. И я сам давно уже утонул… Я хочу быть с тобой.

— А я хочу вот этого, — выдохнула я и впервые в жизни сама поцеловала мужчину.

Мои губы коснулись мужских губ. Нежно. Медленно. А потом… Кажется, говорят, что инициатива наказуема. Но порой как же сладко она наказуема!

Диего, который сдерживался из последних сил, зарычал и перехватил инициативу. Меня буквально накрыло волной. Той, что сметает все страхи и запреты. Это было какое-то безумие с привкусом дыма, соли и морского ветра.

Я плавилась в сильных руках, запустив пальцы в жесткие темные волосы Диего. А он глухо стонал, прижимая меня к себе так сильно, что между нами не осталось ни капли воздуха.

Мир сузился до этого мгновения. До жадных губ. До двух сердец, бившихся в унисон. До жидкого огня, что растекался по жилам.

В наших прикосновениях было что-то дикое, первобытное — нежность, смешанная с яростью, как будто Диего хотел не просто целовать, а ставить свою метку.

Наше дыхание смешалось, волосы — перепутались, границы — стерлись. Кажется, сейчас я была частью этого невероятного мужчины. А он — частью меня. И я тонула в этом ощущении слияния, теряя контроль над собой.

Время замедлилось, и казалось, что этот поцелуй длится вечность, в которой наказание и есть спасение.

Когда мы наконец смогли оторваться друг от друга, воздух хлынул в легкие, обжигая изнутри. А распухшие губы хотели еще. Еще этих молчаливых обещаний. Еще удовольствия.

Я прижималась к Кремню, обхватив его шею руками и не чувствуя ног. Вовсе. Они, предательницы, еще и подогнулись. Вот бывает так, когда девушка от поцелуя готова улететь, у нее чуть сгибается одна ножка, и каблучок слегка приподнимается от земли. У меня же сейчас обе ноги согнулись так, что пятки едва не касались ягодиц.

А моего лба коснулся лоб Диего. Так, что кончики носов упирались друг в друга. Мы оба тяжело дышали, деля один вдох на двоих, и в этот миг я чувствовала себя сумасшедшей и счастливой.

— Этот поцелуй стоит еще одного, — прошептал Диего хрипло.

И я была с ним полностью согласна. И плевать, что потом буду жалеть, страдать при неизбежном расставании. Иногда нужно совершить ошибку, наломать дров, чтобы хотя бы просто ощутить себя живой, а не только существующей.

В этот миг мы с Диего горели друг другом. И хотелось, чтобы этот пожар длился и длился…

Так что зависли мы над ручьем надолго. Настолько, что, когда мы вернулись, одна дважды краденная невеста, кажется, только по потолку пещеры не бегала от паники, хотя… На своде была пара подозрительных отпечатков, напоминавших женские туфли.

— Совести у вас нет! — выпалила она.

— Есть! — неожиданно вступился сундук. — Просто она у них одна на двоих и, как единорог, до невинных дев избирательная.

«И кое-кого сейчас избивательная», — намекнула я взглядом этому дубовому. Тот, не будь дурак, быстро учился и замолчал. А вот ужин все это время запекавшийся на костре, зашкворчал…

У рыбы, жарившейся на раскаленных углях, как оказалось, с хвоста подгорало. Впрочем, не только у нее. Риса пыталась убить меня взглядом. Впрочем, нож в плане упокоения был бы надежнее, но намекать на это я не стала.

Сундук у нас при трех «за» и одном «да вы вообще совесть потеряли?» исполнил почетную роль стола. На нем спустя совсем немного времени очутился наш скромный ужин: крупный морской окунь, которого разложили на три внушительных листа.

— Ешьте, — Диего протянул обугленные снаружи и сочные внутри куски мне и Рисе.

Меня дважды просить не пришлось. Я тут же откусила от окуня, познав все коварство его костей. Благо у морской рыбы тех было немного.

Пальцы же подруги дрожали, а она сама едва сдерживалась, чтобы не проглотить все сразу. Вопрос: «Тебя ни разу не кормили?» — едва не сорвался с губ. Удержалась. Судя по всему, если Рисе что-то и дали, то лишь затем, чтобы она не протянула ноги и уж точно не думала сделать их куда подальше. Вот такая забота продавцов о живом товаре.

О том, что еще недавно подруга была пленницей, напоминали кандалы на ее запястьях. Они оставались ледяным, звенящим напоминанием о ее статусе — товара.

— Эй, не заляпайте меня жиром! — меж тем негодовал сундук.

— Подумаешь, жир! — возразила я. — Куда важнее незапятнанная репутация…

— И это мне говорит девица, похожая на подружку флибустьера…

— Но-но… Прошу не умалять моих достоинств. Я не какое-нибудь приложение к пирату. Я самодостаточная преступница!

— Самодостаточная. В смысле, сама уже всех достала? — ехидно отозвался сундук.

— Пока только законников, но я работаю над расширением… — скромно отозвалась деревянному зубоскалу.

— Ну пока я вижу, что вы все трое работаете над расширением своих боков…

— Ну не всем же набивать себя золотом и каменьями. Кому-то нужна и иная пища… Духовная, — возразил Диего.

— Угу. Душок от вашей рыбины еще тот, — не остался в долгу сундук.

Мы препирались, как старые приятели, и это было то, что нужно, чтобы разрядить ту дикую напряженность, что висела в воздухе весь день и пропитала наши легкие до самых потрохов.

Но когда последний кусок рыбы был съеден, натянутость, что была между фраз, неизбежно вернулась. Тишина стала гуще, и в ней особенно громко зазвенела цепь, когда Риса пошевелила рукой.

Диего отложил зеленый, здоровенный, как лопух, лист то ли пальмы, то ли какого-то другого местного растения и придвинулся к нашей покраже ближе.

— Дай-ка взглянуть, — его голос потерял всю свою ироничную легкость, став низким и деловым.

Кремень взял Рису за руку, и она не сопротивлялась, позволив ему повернуть кандалы к свету догорающего костра. Я присела рядом, наблюдая. Это были хорошие, крепкие наручники, с надежным замком. Но все, что сделано человеком, имеет изъян.

— Смотри, — Диего указал пальцем на место, где одно из звеньев цепи крепилось к самой скобе наручника. — Пайка. Сделана на скорую руку, видимо, меняли звено. Грубая работа.

Он провел подушечкой пальца по шероховатому, наплывчатому бортику олова, скреплявшему стальное кольцо. Похоже, те, кто желал сбыть украденную невесту с рук, торопились…

Капитан меж тем отпустил девичью руку, отошел на шаг и обнажил саблю. Сталь зловеще блеснула в огне.

— Не шевелись.

Риса замерла, в ее глазах на миг мелькнул страх, но она кивнула, стиснув зубы. Диего прицелился не в замок, а в то самое звено с ненадежной пайкой. Он не стал рубить сплеча, вместо этого сделал короткое, четкое движение почти без замаха. На такое нужна куда большая сила… Зато и точность в разы выше.

Лезвие попало в самое сердце наплыва металла. Дюймом левее или правее — и Риса бы осталась без кисти.

Риса ойкнула, зажмурившись, раздался звук, больше похожий на визг, чем на лязг. И звено, не выдержав точечного удара, разошлось. Пайка лопнула, и цепь, звякнув, упала на каменный пол. Второе звено он обработал так же ювелирно. Через мгновение кандалы, все еще сомкнутые на запястьях, висели на Рисе уже безо всякой цепи.

— Пока, извини, только так, — Диего вложил саблю в ножны. — На наручнях пайка получше будет, боюсь, задеть, если лезвие соскользнет…

Риса с облегчением выдохнула и потерла запястья, на которых вместо родовых браслетов красовались рабские.

— Спасибо, — прошептала она. — Но это… это не главное. Лив… Я ничего не чувствую. Совсем. Как будто я… пустая.

Я кивнула и поднялась вперед, к Рисе. Потому как со вчерашнего дня и мне самой отлично было знакомо это чувство. Только если я отдала все силы по доброй воле, то подругу заставили, запечатав дар.

Присев рядом с ней на корточки, взяла ее руки в свои. Чтобы хоть так ободрить. Девичьи пальцы. Холодные, почти ледяные. Я закрыла глаза, отрешившись от треска огня и дыхания Диего за спиной. Обыденный жест для мага. Глупый для той, что уже выгорела. Но привычки были сильнее разума.

Мои пальцы скользнули по ее коже чуть выше запястий, туда, где должна была пульсировать живая сила мага. И я нащупала их. Не линии, не символы, а… печати. Целый кокон из ледяного, чужеродного плетения, сжимавший ее дар в тиски. Он был похож на иней, выступивший на стекле, — сложный, хрупкий на вид и до безумия прочный. Я водила подушечками пальцев по невидимому рельефу, и кожа под ними холодела. Это была мощная, безжалостная работа. Чужая. Враждебная.

И тут я поняла. Я чувствовала ее. Чужое плетение магии. А чтобы чувствовать…

Я обратилась внутрь себя, в ту самую пустоту, что мучила меня с момента, когда удалось обмануть проклятие Диего и перекинуть его часть на альбатроса.

Резерв. До этого абсолютно пустой, откликнулся. Силы было ничтожно мало — всего пара капель. Но они были! Мой дар не исчез!

Я попыталась призвать магию, чтобы хотя бы ощутить ее тепло на кончиках пальцев. Только ничего не вышло. Энергии не хватило даже на это. Она просто была там, как проблеск надежды, что я не выгорела дотла.

Я открыла глаза и встретилась взглядом с Рисой.

— Ну? — нетерпеливо выдохнула она, враз все поняв без слов. — Вернулся?

Я лишь неуверенно кивнула и, сглотнув ком, вдруг возникший в горле, произнесла:

— Матрицы печатей сделали загодя, — сказала я, и мой голос прозвучал сипло. — Плетение грубое, но крепкое. Снять их сейчас… у меня не хватит сил.

— Главное, выбраться отсюда, а печати — бездна с ними.

— И мы обязательно выберемся из этих неприятностей, — я сжала руки подруги, глядя ей прямо в глаза.

— Чтобы встрять в новые! Они ведь нас ждут! А на встречи нехорошо опаздывать… — усмехнулась Мариса, припомнив мне мои же слова, что я не раз произносила, когда мы учились в академии.

Диего же, все это время сидевший и молча наблюдавший за нами, все же не выдержал и уточнил:

— Лив, я правильно понял, у тебя снова появилась магия?

— Кажется, да, — неуверенно отозвалась я, сама еще толком не определившись, маг я или так… за борт бряк. Диего же, в ответ на эти мои сомнения-метания, закатил глаза, и я этого не выдержала и потребовала: — Не делай так!

— Как именно так?

— Как только что! — фыркнула я, изобразила, как нужно закатывать не только глаза, но и скандал, собственно оный и готовясь начать.

— Вы словно будущую счастливую пару репетируете, — прыснула Риса в кулак.

А сундук, гад такой, ее поддержал.

— Да-да, у вас, женщин, все всегда по нескольку раз уточнять надо, а то никогда не понятно, что у вас в голове: то ли шальная мысль, то ли шальная пуля… Хотя порой это одно и то же.

Тут же на этом деревянном парламентере скрестились наши с подругой взгляды. Еще немного — и один дубовый теоретик женской психологии узнает кое-что из практики.

Впрочем, выволочку наш дощатый спутник так и не получил. Спасла его от оной самая великая сила в мире — сила лени. Ее во мне было сейчас так много, что если бы случайно легла на битое стекло, то встать бы и не подумала — ибо устала!

Риса, похоже, чувствовала примерно то же, потому мы лишь высказали все, что думаем одному старому (сколько там веков назад этот сундук создан был?) шовинисту — причем в кратком и слегка зевательном изложении — и на том успокоились.

Дубовый то ли усовестился, то ли устрашился. Наверное, все же второе. Поскольку под конец я пообещала, что у нас здесь пещерные порядки и деспотия: если шуточка у балагура не зажигательная, то за нее могут и его самого сжечь!

На что дубовый поворчал. Но тихо. Так чтобы мы не расслышали, что именно, и поперебирал своими короткими ножками подальше от костра.

А мы с подругой начали укладываться спать. Диего остался караулить. Хотелось бы сказать, наш покой, но вернее будет — погоню. От нее мы ушли к востоку. И теперь, чтобы вернуться к порту, придется сделать изрядный крюк. Да и не факт, что удастся отчалить. И даже не потому, что нас будут поджидать работорговцы. Их-то еще можно обмануть, но вот проклятие Диего… Так что пока мы заложники острова. Но если помощь от мужа Рисы и придет — то только с моря. И ждать ее стоит у берега… Другого выхода-то больше не было…

С такими мыслями я улеглась на камни, успевшие нагреться от огня, и тут заметила, что Риса как-то подозрительно морщится, пытаясь устроиться поудобнее.

— В чем дело? — спросила я, приподнимаясь на локте.

Подруга отозвалась, потирая шею.

— Да так, ерунда… Видимо, просто ушибла или веткой задела… Само пройдет.

— Дай гляну, — я присела рядом и аккуратно отодвинула ее светлые пряди.

На бледной коже, чуть ниже линии волос, сидел раздутый ленточный клещевец — тварь наполовину магическая, наполовину паразитическая и целиком гадостная. Потому как не просто впивалась жвалами в кожу, не просто выкачивала из ауры энергию, но еще ее длинный, точно свернутая по спирали лента, язык вбуравливался под кожу и по нему, как по трубе, клещевец проталкивал свою кладку. А та, спустя пару месяцев, вылуплялась, доставляя адскую боль и порой даже убивая своего носителя.

— Ничего себе! Они и здесь водятся? — выдохнула я, разглядывая присосавшуюся дрянь.

— Что там? — забеспокоилась Риса.

— Клещевец. Присосался уже.

— Гребаный еж! — выругалась подруга.

— Если бы еж… — вздохнула я, понимая, сон откладывается по техническим, вернее, лекарским причинам. — Надо доставать. Мне. И терпеть. Уже тебе.

— Чем помочь? — тут же поинтересовался Диего.

А я, глянув на паразита, лишь помотала головой.

— Да, наверное, ничем, если нет под рукой ни пинцета, ни ланцета…

Благо, что достать клещевца можно было и без магии. Нет, с ней, конечно, проще: подцепил энергетической петлей — и, зная, аккуратно тяни. Но и без чар можно было обойтись. Но дольше. И куда больнее…

— Я тебе кинжал оставляла, где он? — уточнила у подруги.

Та растерянно огляделась вокруг.

— Да вот недавно я его здесь видела… — протянула она.

Но, увы, сейчас клинка нигде не было видно. А искать его по темноте, когда тварь может вот-вот начать кладку… Я решительно вынула из уха одну из сережек. Конечно, это была не иголка, но тоже ничего.

Аккуратно развернув ажурную проволоку украшения и на скорую руку заточив ее о камень, прокалила. А потом пошла добывать из Рисы клещевца.

Паразит упирался всеми шестью лапами и хоботком. Но я была упорнее, злее и куда кровожаднее…

Я крутила его, мурыжила, даже пару раз прокляла… Гад сопротивлялся, чуя, что как только его вытащат, так не только сытой, но любой его жизни конец. Но все же победа осталась за мной, враг повержен и сожжен.

Я придирчиво осмотрела рану, но, кажется, мы успели вовремя, ленточный хобот не успел вбуравиться под кожу.

— Все, теперь точно спать, — выдохнула я после того, как рану подруги все же прижгли каленым железом.

Риса выдохнула и устроилась поудобнее. Я — рядом с ней. Только сережку, вернее, что от нее осталось, вдевать обратно не стала и положила свой импровизированный скальпель (он же игла, он же крючок) рядом на камень.

Сундук ворчал что-то в своем углу, Диего бдел. В общем, все были при деле.

Проснулась же я оттого, что камень под боком, в который я упиралась, дал деру… Ну как это может сделать булыжник: укатившись калачиком под горочку, когда я неосторожно повернулась. А с ним ушел и сон.