Глава 16

«При перевозке продукция подвержена утряске и усушке в процентном отношении согласно прилагаемой таблице. Ящики на утряску не являются безвозвратными потерями и подлежат пересчёту в установленном порядке; несанкционированное изъятие их содержимого признаётся хищением социалистической собственности».

(Из инструкции по приёму-передаче товарно-материальных ценностей на складах народного хозяйства)

Тимоха решил у меня переночевать, пообещал разгрести заросший двор и протопить вечером воскресенья котел, поскольку я с утра субботы до утра понедельника дежурил сутки на складе. По воскресеньям склад не работал, поэтому сторож требовался и днем. Не работал склад и по субботам, но Стародубцев сказал, что все субботы на себя берет Просвирнин, зато воскресенья он себе требует свободными — мол, дела у него каждое воскресенье, поэтому воскресенья будут делиться на нас и Тимоху, по очереди, так сказать. Стародубцев всё еще сомневался, что мы не уволимся, хотя он очень хорошо постарался меня привязать навязанным кредитом. Из денег Каргина я мог их оплатить хоть завтра, но у компетентных органов сразу встанет вопрос: откуда дровишки. Не с выкопанного ли трупа?

— Явился? — недовольно сказал Просвирнин на мое приветствие. — Между прочим, приходить должен заранее, а сейчас уже две минуты девятого.

— Это у вас часы торопятся. На моих без пяти.

— И всё равно должен прийти раньше, — пробурчал он. — Чтобы я тебе всё передал.

— Что передал? Ключ от каморки сторожа?

— Мало ли.

— Рэм Павлович присматривает, чтобы мало ли не случилось, — ответил я.

И это было чистой правдой. Он сам вызвался всю ночь проверять Просвирнина из-за подозрений, что тот попытается сделать гадость. Пропадет несколько ящиков — а повесят их на меня.

— Присматриваю, — согласился Каргин. — Поэтому сразу говорю: не вернешь три банки с тушенкой — доложим Стародубцеву.

— Он не заметит даже, — буркнул Просвирнин. — У него тот ящик на утряску.

— Вот и бери из ящика на утряску, когда сдаешь склад ему, а когда передаешь Роману — без всяких утрясок.

— Во жадюга, не твое же. Тебе-то вообще уже ничего не нужно, только покой. Чисто из вредности.

— Воровать нехорошо, — заметил я.

— Да пошел ты, — буркнул он. — Думаешь, долго здесь подработаешь? Фиг тебе. Как развеется этот козел, так и вылетишь, да еще и с нехорошей записью в трудовой, если не по статье. Понял? Потому что нам такие чересчур сознательные граждане на этой работе не нужны.

Он еще долго ругался, но банки выложил, а ушел с такой рожей, как будто я ограбил его, а не он склад.

— Деградируют нынешние маги. Не то что в наше время, — сказал Каргин.

Кто бы говорил. Как выяснилось, никто из известных Каргину магов не пытался привязать точки к карте, хотя это вообще напрашивалось: что у меня, что у Тимохи мысль о том, что указывается наше местоположение, возникла сразу. А эти…

Разве что только слухи ходили, что на терминале есть шифр, разгадав который, можно получить знания. Но сами маги ходили только по разведанным лакунам, передавая от учителя к ученику, и считали это достижением. Маги выслеживали друг друга, чтобы найти новую безопасную лакуну, и на этом фоне всё время происходили стычки. А иной раз маг мог и обмануть преследователя, сделав вид, что шагнул в опасную лакуну, а на самом деле отсидевшись за ней, а потом удовлетворенно отметив, что конкурент больше никогда не выйдет.

Учитель Каргина утверждал, что на терминалах всего лишь шифр по каждой лакуне, поэтому смысла на нем зацикливаться нет нужно следить за другими магами если хочешь узнать новое. Или меняться с ними информацией. Исходя из рассказа Каргина, я не исключал, что некоторые маги знали всю правду о точках и сознательно вводили в заблуждение остальных. Короче говоря, гнилые отношения в магическом обществе, очень далекие от социалистической морали. Но мы с Тимохой посоветовались и тоже решили не делать эту информацию доступной другим магам. Пока что из трех известных нам магов двое, Изабелла Германовна и Просвирнин, были сугубо отрицательными, а Каргин — непонятной персоной.

Он немного порыдал, когда понял, чего лишился, но успокоился быстро (слезы-то реальные ему недоступны, так что и смысла особого в этом действии не было) и стал доказывать, что именно практикуемый им путь правильный, потому что мы не можем быть уверены в том, что определяем точки верно, а значит, можем ошибиться и влезть во что-то опасное.

На мой взгляд, самым опасным для нас было незнание, а еще — внимание властных структур, чего хотелось бы избежать, потому что нам тогда точно не получится экспериментировать. Каргин неохотно признал, что срочно на учет вставать необходимости нет и что для меня сейчас выйдет больше минусов, чем плюсов. Придется ездить на сборы и отчитываться раз в три месяца. Но предупредил, что Просвирнин на меня точно донесет при первой возможности.

— Специально не поедет, а как отчет придет время сдавать — сдаст и тебя.

— Я мог об этом не знать, а он мне ничего не говорил.

— Он скажет, что сообщить должен был я как учитель.

Клятвами ученик-учитель мы всё-таки обменялись, и Каргин сразу вывалил на меня свою главную ценность: знак изгнания и обратный ему знак притяжения. В комплекте с ним шли символы по вредителям — как отдельным, так и общий для всех. Знак был хоть и составной, но совсем простенький, запомнил я его с ходу и совершенно не понял, чего над ним так трясся Каргин и почему Просвирнин злится, что это богатство не передали ему.

— Ты просто пока не понял перспектив, — снисходительно сказал Каргин, пришедший в себя после сокрушительного удара по самолюбию. — Во-первых, эти знаки — основа охранной системы любого мага. А во-вторых… приди ты к директору овощебазы и заикнись, что ты ученик Каргина — и увидишь, что будет.

— А что будет?

— Увидишь, — повторил он. — Это умение всегда даст тебе кусок хлеба, при этом не голого, а с маслом и икоркой. Главное — выучить прямой символ и обратный.

— Обратный?

— Ну да. Изгнание и притяжение, — пояснил он. — Знаки всегда идут в комплекте. Прямой получаешь, о втором догадываешься.

— То есть если у меня знак разрезания, то должен быть знак спаивания? — заинтересовался я.

— Не скажу, не слышал. Экспериментировать лучше подальше от людей и от жилья. Пока разберись с тем, что я даю, потом на самостоятельное изучение замахивайся.

Поэтому все воскресенье я занимался. Когда магией, а когда и универовскими заданиями на завтра. Потому что пока я видел свой будущий кусок хлеба только в науке, а магия — это так, баловство, в которое мы с Тимохой влезли из интереса и как-то незаметно вляпались по уши.

Утром в понедельник я отдал обещанные наличные Стародубцеву, которого настолько обрадовал этот факт, что он мне вместе с распиской выдал и несколько банок деликатесов — тоже, наверное, из ящиков с утруской. Похоже, утруски на этом складе случались очень часто.

— Ну чо, как там, жить можно? — жизнерадостно спросил он.

— Трубы нужно или менять, или варить. Посоветовали одного, вечером пойду, — сообщил я.

— В крайнем случае можешь договариваться со сторожами и здесь ночевать, — щедро разрешил он. — Летом всё запустишь и будешь жить как кум королю.

Он довольно заржал, а я кисло сказал:

— Спасибо.

И пошел на занятия.

Всё воскресенье я жевал взятые с собой блины и бутерброды на остатках бородинского хлеба, а утром от Тимохи получил на выходе новые, на этот раз с белым хлебом, докторской колбасой и сыром. Я жевал, а Тимоха болтал, соскучившись по общению:

— Ты в курсе, что у тебя во дворе баня?

— Да я не рассматривал. Хотел хотя бы отопление запустить, а уж что там во дворе… Не до того было.

— Во дворе у тебя сарай. Ну или гараж для мотоцикла с мотоциклом внутри, — начал перечислять Тимоха. — Теплица с двумя разбитыми стеклами, баня и погреб. В погребе бутылки с чем-то.

— Не с чем-то, а с высококачественным яблочным сидром домашнего производства, — проворчал Каргин. — Это не ваш «Агдам», это благородный напиток.

— Да ну, благородный. Плодово-ягодная бормотуха, — пренебрежительно бросил Тимоха. — Но попробовать стоит.

— Маг и алкоголь — несовместимы, — сварливо заявил призрак.

— Мы в субботу проверяли: всё прекрасно совмещается. Нужно еще с баней совместить. Да и вы бутылки в погребе не для красоты держали.

— Не о том думаете. Роман, запиши адрес, пусть твой друг по нему съездит и спросит, не возьмут ли его в ученики. И зарегистрироваться надо.

Вместо Изабеллы Германовны теперь ко мне приклеился Рэм Павлович, очень этому делу обрадовавшийся. Надоело ему, видите ли, сидеть привязанным к одному месту. Он курсировал между домом, который разрушался на его глазах, и складом, где командовал Стародубцев, и постепенно зверел от накапливающегося негатива. Радовало, что он не был столь болтлив, как Изабелла Германовна, и не имел привычки подслушивать и неожиданно выскакивать из стены со своим ценным мнением. А вот то, что он висел, как будто прилипший к моему плечу, несколько огорчало. Не может же он растерять свои навыки ориентирования за время пребывания в призрачном виде?

Адрес я записал, пока ждали автобус, и вручил листок Тимохе. Особо мы не разговаривали: присутствие призрака не способствовало. К ведьме мы уже как-то привыкли, а этот казался совсем чужим, хотя нас с ним и связывала клятва учитель-ученик.

До универа мы домчались быстро, а вот там ко мне подошли двое в милицейской форме с вопросом:

— Костиков Роман Романович?

— Да, — подтвердил я. — А что такое?

— Вы задержаны по подозрению в убийстве гражданина Ларишева.

— Какого еще убийства? Я его с увольнения из института не видел.

И сразу же понял, что соврал. Последний раз я его не то видел, не то слышал в тот день, когда они с Оленькой похищали выданное для анализа вещество.

— Это вы следователю расскажете, гражданин Костиков.

Тимоха ни на какие занятия не пошел, потащился со мной, уверяя, что если мне понадобится свидетель — то он всегда готов. Мол, мы последние дни вместе ходим и никого не убивали.

Отконвоировали меня в то же отделение милиции, где я уже рассказывал о находке Изабеллы Германовны. И если она была убита таким же способом, как Ларишев, то у меня могут возникнуть проблемы и с ее трупом.

Тимоху в отделение не пустили, и он крикнул мне вдогонку, что будет ждать здесь. Меня же провели в кабинет и неожиданно защелкнули на руках наручники. Я было возмутился, но без толку. Да и не до того мне сразу стало.

— Где вы были, когда произошло убийство? —спросил меня следователь.

— Об убийстве я услышал от ваших сотрудников. Когда оно произошло, я не знаю.

— Этой ночью.

— Этой ночью я дежурил на складе, я там работаю, — обрадовался я.

— Один дежурили?

— Один, — подтвердил я.

— То есть свидетелей, что вы никуда не отлучались, у вас нет? — равнодушно спросил он.

— Нет. Но я никуда не отлучался.

Он посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

— Узнаете? — он указал на арматурину, лежащую на столе.

— Похожа на ту, что я отобрал у Ларишева, когда он на меня напал, приревновав к жене.

Именно такой я забивал крыс, но стопроцентной гарантии, что это она, разумеется, дать не мог.

— Этот арматурный прут был найден в вашей комнате в общежитии со следами крови.

Поневоле порадуешься, что Тимоха настоял на том, чтобы перенести мясо в купленный дом, иначе вопросов сейчас было бы больше.

— Если там есть кровь, то она точно не Ларишева. Я его даже не стукнул ни разу, потому что он напал на меня толпой с друзьями. Я вырвал у него арматурину и убежал.

— А свидетели говорят другое. Что вы, гражданин Костиков, напали на гражданина Ларишева в коридоре научного заведения, когда он пришел к жене. Немотивированно напали.

— Немотивированно? Он меня оболгал, — возмутился я. — А я на него не напал, только руку выкрутил. Сдался он мне.

— Он может, и не сдался, а гражданка Ларишева утверждает, что вы ей проходу не давали.

— Я. Ей. Один. Раз. Открыл. Сейф, — четко разделяя каждое слово, ответил я. — Никакого интереса к гражданке Ларишевой у меня не было. Больше я к ней близко ни разу не подходил. А после того как я ей открывал сейф, меня подкараулил ее муж с арматуриной и дружками, потому что ему что-то там показалось.

Или сама Ларишева проболталась, что засунула меня под стол. Ей нужно было постоянное восхищение, а если с ним не получалось, то следовало создать хотя бы его видимость в глазах мужа. Вот и сейчас она перевела стрелки на меня, так как причина могла быть в криминальной деятельности ее мужа. Активаторы же он кому-то продал. А эти кто-то, когда поняли, что им впарили фуфло, могли очень разозлиться — Изабелла Германовна говорила про то, что за этим делом стоят вампиры, а они вряд ли отличаются человеколюбием, разве что в гастрономическом плане.

— Чистосердечное признание способствует смягчению наказания, — продолжил следователь. — Мы можем вообще оформить явку с повинной. Мол, был в состоянии аффекта после отказа, себя не осознавал, раскаялся. Как тебе?

— На «ты» перешел, плохой признак, — сказал Рэм Павлович и пошел рябью. — Бить будут.

— Я его не убивал, с чего я должен признаваться? — возмутился я, напрочь проигнорировав предупреждение призрака. Это же наша советская милиция с чего меня начнут бить? Разве мне станут приписывать чужое преступление? — Уверен, у Ларишева и без меня найдется доброжелателей.

— Например?

Про сговор с вампирами я, разумеется, сказать не мог, но про сам факт кражи — запросто.

— Например, Ларишев уговорил свою жену выкрасть из сейфа заведующего лабораторией активаторы, — сказал я. — И он их продал.

— То есть теперь ты собираешься оболгать вдову? — с упреком сказал следователь. — Роман, как ты не понимаешь, чем быстрее ты признаешься, тем всем будет лучше?

— Кроме настоящего убийцы.

— Ты и есть настоящий убийца. Так жертву изуродовать не каждый сможет, только сильный тренированный парень. Вот здесь у меня заключение эксперта. Конфликтов у Ларишева, как утверждает его жена и его знакомые, не было, только с тобой.

— Не было у меня с ним конфликта, — возмутился я.

— Похоже на работу вампира, — сообщил Каргин, зависший за спиной следователя и внимательно читавший заключение. — Пусть звонят моему куратору. Это серьезно.

— Никифоров! — заорал следователь, застучав в стену кулаком.

Вскоре вошел амбал, разминающий пудовые кулаки.

— Гражданин Костиков отказывается признаваться, — скучающе сказал следователь. — Давай, направь его на путь истинный, только не как в прошлый раз, когда в больнице умер. Еле замяли.

Не знаю, пугал он меня или нет, но я заволновался. У этого Никифорова было лицо настоящего садиста. А тут еще и Каргин начал заполошно метаться по кабинету и вопить:

— Он тебе все мозги выбьет. Скажи, чтобы позвонили майору Харченко. Телефон я продиктую.

Никифоров со счастливой улыбкой шагнул ко мне, и хотя я до последнего не верил в то, что он меня просто пугает (это же наша советская милиция, а не какая-то там полиция из страны загнивающего капитализма), но он так вдарил в солнечное сплетение, что у меня в глазах потемнело, а в легких воздух закончился, еле удалось собрать его на хриплое:

— Позвоните майору Харченко.

— Какому еще майору Харченко? — усмехнулся следователь. — Думаешь, отмажут тебя военные? Нет, студентик, ты мне признание напишешь. Когда убил, чем и как убивал, где второе орудие преступления: острый узкий клинок.

— Я не убивал. Позвоните майору Харченко. Он подтвердит мое алиби.

— Знаем мы, как они подтверждают. У меня ни одна тварь не ускользнет от возмездия. Ты мне сам напишешь признание своей рукой от и до, тварь.

Следователь больше не выглядел скучающим. В глазах у него появился настолько нездоровый лихорадочный блеск, что я невольно подумал, а не вампир ли он. Но проверить теорию не успел: Никифоров ударом в живот не ограничился, принялся методично меня обрабатывать. Я рефлекторно вмазал ему наручниками по морде, и следователь сразу возбужденно завопил:

— Нападение на сотрудника при исполнении!

В кабинет заскочил еще кто-то, меня повалили на пол и натурально принялись пинать. Сколько это продолжалось, не могу сказать, по ощущениям — вечность. Кажется, на мне не осталось ни одного целого места. Единственное, что я еще хоть как-то контролировал: прикрывал руками голову. Это не всегда срабатывало, потому что на руках были наручники, и даже при касательном ударе они стукали по голове, выбивая остатки мозгов.

Впрочем, они мне сейчас ничем не помогли бы. У меня не спрашивали ровным счетом ничего, били ради самого процесса, даже не чтобы добиться признания.

— Прекратить! — рявкнул густым басом ворвавшийся в кабинет. — Сдурели? Под следствие захотели?

— Товарищ майор, он напал на Никифорова, — сказал следователь. — Это самооборона.

— Старцев, офигел вконец? — прошипел майор. — Ты у меня не просто из органов вылетишь, ты у меня по статье пойдешь, козел. Тебе сказали, куда позвонить?

— Никто ничего мне не говорил, товарищ майор — не дрогнув глазом, ответил Старцев. — Я предъявил ему обвинение, а он полез в драку.

На самом деле дрогнул он глазом или нет, я видеть не мог, потому что свои разлепить не мог. Напинали меня хорошо. Не иначе как по ларишевскому завещанию. Вот ведь скотина, даже умерев умудрился нагадить.