Глава 24

Мне снился сон.

Обычно, когда спишь, не понимаешь, что все не по-настоящему. Но сейчас я точно знала: это сон. Только во сне можно висеть в безбрежном космосе, наблюдая вокруг себя движение сверкающих мириадами звезд галактик.

Завораживающее зрелище. Волшебное, нереальное…

Угнетающее.

Несложно осознать себя одной из многих женщин в жизни мужчины, одним из сотни винтиков в махине огромного предприятия, одной из нескольких тысяч студенток магической академии… песчинкой в океане… Но совсем другое – почувствовать себя ничтожной пылинкой в безмерности Вселенной. Понять, что ты – никто и ничто, пустота в пустоте, и сказочные эти галактики, в которых непрерывно загораются и умирают миллиарды солнц и рассыпаются пылью сходящие с орбит планеты, никогда не узнают о твоем существовании, а если и узнают, то лишь на тысячную долю секунды и тут же забудут, отвлекшись на рождение очередной сверхновой. И ты никогда не поймешь, о чем они говорят между собой, зажигая и убивая звезды лишь для того, чтобы послать друг другу короткий сигнал…

Или поймешь? Увидишь, всмотревшись в закручивающиеся спирали туманностей? Услышишь в мерцании цефеид?

Если захочешь. Если тебе позволят…

– Кто вообще это придумал? – гневная изумрудная вспышка в звездном скоплении ближайшей ко мне галактики отдается в мыслях знакомым мальчишеским голосом.

– Драконы, – лениво отвечает расплывшаяся туманность, пронизанная сетью серебряных нитей.

– Очень смешно, Эллои. Предлагаешь вернуть их, чтобы все исправить?

– Это будет слишком просто, Мэй, – еще одна туманность вступает в разговор. Ее солнца горят золотом, а голос звучит нежным альтом. – Просто и неправильно. Ты найдешь другое решение. Ты уже его нашел… Да?

Она оборачивается ко мне… Туманность? Нет, девушка с длинными черными волосами и смуглой кожей, на которой блестит золотом рисунок-орнамент, стекая с лица на шею и ныряя за воротник белой блузки.

– Так лучше?

Вместо бескрайнего космоса – просторный конференц-зал. Крыши современного мегаполиса за высокими окнами. Длинный полированный стол, кожаные кресла. Вместо далеких галактик – мужчины и женщины в деловых костюмах. Похожи на людей, но не люди. Как и белобрысый мальчишка, сидящий во главе стола.

– Разве это по правилам? – спрашивает его пепельноволосая девица с чертами азиатки. – Ей нельзя здесь находиться.

– Она автор, – отвечает Мэйтин.

– Автор, – фыркает бритоголовый здоровяк. – Скажи еще, демиург.

– Все возможно.

– Все относительно, – поправляет здоровяк.

– Потому и возможно, – подмигивает мне верховный бог Трайса.

В наглухо застегнутом френче, с зачесанными на бок волосами он кажется старше и серьезнее, а беспечность выглядит немного фальшиво. Но я улыбаюсь в ответ.

– Какая разница? – красивый старик с густой пшеничной шевелюрой и окладистой бородой пожимает плечами. – У нас тут не одна проблема, а две. И если первую можно исправить с ее помощью, то вторую…

Он разводит руками, задевая сидящую рядом щупленькую брюнетку в темно-синем костюме. Та недовольно морщится, проводит рукой по щеке, словно проверяя, не исчезли ли с нее затейливо переплетенные серебристые линии, и выговаривает, задумчиво глядя сквозь меня:

– Да, это так. Она закончит свою историю на Трайсе и восстановит естественный ход событий и границы миров. Но к искажениям реальности она отношения не имеет.

– Она написала об этом, – напоминает девушка с золотым рисунком. Смотрит, ожидая поддержки, на Мэйтина.

– Не написала, – отмахивается пепельноволосая. – Конкретно об искажении – нет.

– Но она создала предпосылки к такому развитию событий, – говорит старик.

– Хочешь сказать, она все-таки демиург? – уточняет скептически бритоголовый.

– Я бы так не сказал, – заговаривает сидящий слева от верховного божества молодой мужчина. Длинными белоснежными волосами и сероватой кожей с рисунком белесых шрамов он похож на эльфа, но в глазах у него горит лиловое пламя, а кроваво-красные губы, приоткрываясь в улыбке, обнажают два ряда мелких, острых как иглы зубов. – Демиург – создатель миров. А как назвать создателя проблем?

– Мэйтин, – отвечает брюнетка в синем. – Это ему все время неймется. Зачем были нужны новые отражения? Я говорила, что хватит и эльфов. А он? «Они слишком похожи на нас, с ними скучно»! Зато с людьми теперь весело!

– Да-да, – соглашается полная дама с уложенными ракушкой синими волосами. Рисунок на ее коже тоже синий, а сама кожа – алебастрово-белая. – Это все он: а давайте создадим новые отражения, а давайте наделим их магией…

– А кто научил их переписывать судьбу? – «обвиняемый» строгим взглядом обводит божественное семейство. – Тоже я?

Небожители сникают. Все, кроме «зубастика».

– Драконы, – усмехается он, и я вспоминаю: галактикой его звали Эллои.

– Драконы, – ворчит Мэйтин. Смотрит на меня лукаво и немного виновато: – Разберешься?

– Разберусь, – отвечаю я, не подумав. Во сне плохо получается думать.

– Вот и славно, – хлопает он в ладоши. – Все слышали? Она разберется. Совещание закончено.

Что значит «закончено»? Я… Я не это хотела сказать!

Но сказать ничего не получается. Я ничто. Пылинка во Вселенной. Боги не слышат и не видят меня, если сами того не хотят.

А они не хотят. Встает с кресла и растворяется в воздухе бородатый старик. Синяя дама рассыпается песком и просачивается под пол. «Азиатку» уносит порывом ветра вместе с куском стены, и становится видно, что снаружи нет никакого мегаполиса – только бесконечность космоса…

Наконец на висящем в вакууме клочке комнаты с болтающимся на одном креплении окном и огрызком стола остаемся лишь мы с Мэйтином.

– Испугалась? – улыбается он. – Думала, уйду, не дав ответов?

– Дашь? – спрашиваю с надеждой.

– Не все.

Кто бы сомневался!

– Кто-то изменил свою судьбу, – говорит он. – Был в древности ритуал, позволяющий сделать это, объединив на добровольной основе силу нескольких магов.

– Хочешь сказать, что пропавшие добровольно… – начинаю я, но меня прерывают:

– Такой была изначальная идея. Но любое заклинание можно изменить. Извратить. Люди преуспели в этом.

– И что же…

– Отыщи книгу. Узнай, почему маги отдавали свои судьбы в чужие руки. А главное – найди того, кто все это организовал.

– Как?

– Ты писала судьбы этого мира. Чья пошла по другому пути?

– Я не писала обо всех! – голос срывается на крик. – Не писала! Не знала их до того, как попала сюда!

– Тогда думай, – следует ответ, после которого – я точно знаю – он исчезнет…

– Подожди! – успеваю выкрикнуть, пока он еще здесь. – Книга. Ты сказал отыскать книгу. Какую?

Моргаю. Всего на секунду закрываю глаза, а открыв, оказываюсь в знакомой темноте терминала.

– Такую, – отвоевав у мрака светлое пятнышко, появляется передо мной Мэйтин. У него в руках книга, которую я читала, прежде чем попасть на Трайс. – Книга судеб. Она может выглядеть иначе, но ты узнаешь ее, когда увидишь.

– Как?

Но в этот раз он уже исчезает, вместе с книгой и светом. Остается лишь голос:

– Дверь позади тебя.

Шарю рукой по стене, нахожу, тяну за ручку… и замираю на пороге нашей с Мэг спальни. А когда вижу, кто сидит в обнимку с подругой-целительницей, способность удивляться пропадает начисто. Словно так и должно быть: терминал, дверь – и вот она я. Точнее, Элизабет Аштон собственной персоной.

– Это было чудесно! Как сон, но не сон, а будто на самом деле, понимаешь?

– Понимаю, – соглашается Мэг. – Пить надо меньше.

– При чем тут это! Говорю же тебе: это была я. Но и не я. В годах уже, рыжеволосая. А он – противный такой старикашка. Сидит с газетой в этом дурацком синем халате…

…Противный старикашка в синем халате. Закрылся газетой и делает вид, что не замечает меня. Притворяется, что обижен. Знает, что я не выдержу первой, подойду. Обниму сзади за плечи, наклонюсь, чтобы шепнуть на ухо, как сильно я его люблю, но лишь носом потрусь о висок. А что люблю – он и сам знает, уже много-много лет…

Что за ерунда?

Встряхиваю головой, прогоняя воспоминание о том, чего никогда не было, а в следующий миг меня за шиворот выдергивают в темноту.

– Как тебе это все время удается? – проявившись в круге света, спрашивает Мэйтин.

– Что?

– Находить не ту дверь! – он глядит на меня сурово, но суровость эта напускная, и я чувствую, что он вот-вот рассмеется. Но он не смеется. Прислушивается к чему-то и говорит мне голосом Саймона: – Просыпайтесь, Элизабет…

– Доброе утро.

За окном уже рассвело, а Саймон успел побриться и облачиться в костюм, в котором я часто видела его на лекциях.

– Доброе, – отозвалась я. – Как вы себя чувствуете?

Он повел плечами и удовлетворенно кивнул:

– Неплохо. Вы не торопитесь? Мать уже ушла, можете воспользоваться ванной, а потом… позавтракаем?

– Обязательно, – согласилась я без ложного стыда.

Я бы и душ принять не отказалась, и помявшееся за ночь платье отутюжить, но на это не было времени. Пришлось ограничиться самыми необходимыми процедурами.

До того как идти в лечебницу, стоило бы поговорить с Мэг. Обычно соседка крепко спала до утра, а в последнее время я просыпалась раньше, и не исключено, что моей отлучки она не заметила. А если все-таки заметила? Следовало узнать и предупредить подругу, чтобы не забила тревогу. Но как? В общежитие возвращаться нельзя. Встретить Мэг на факультете?

– Напишите записку, я передам, – предложил Саймон.

– А если за ней следят?

Разговор проходил уже в столовой за скромным завтраком, который боевик сам и приготовил: кофе, хлеб с маслом, сыр, яйца «в мешочек» – так по-домашнему мило, что я искренне растрогалась, увидев этот натюрморт.

– Я же не лично передам. До начала занятий попрошу Шанну найти вашего приятеля Эррола… кажется, она теперь хорошо знает, где его искать… А он уже сходит к мисс Маргарите. Они ведь друзья, и в их встрече не будет ничего подозрительного.

После насыщенной событиями ночи сама я ничего лучшего не придумала, а потому согласилась с предложением Саймона.

К лечебнице он, как и обещал, проводил меня порталом. Едва войдя в кабинет леди Пенелопы, я ощутила знакомую тревогу и услышала голос Грина:

– Вы знаете, как я ценю ваше мнение, но данный вопрос не в вашей компетенции.

С наставницей доктор всегда был вежлив, но в конце фразы все-таки прорезалось недовольство. А леди Райс и не скрывала, что сердита:

– Не в моей? А кто еще вправит вам мозги, Эдвард? Связь с этой женщиной вас погубит!

Беседа явно не предназначалась для чужих ушей, и мне стоило бы унести куда подальше свои, чтобы их после не оторвали, но я и с места не сдвинулась.

– Я не стану спокойно наблюдать, как вы идете к погибели, – продолжала выговаривать заведующему наставница. – Я… Я расскажу все ее мужу!

– Только посмейте, – прорычал Грин.

– Посмею, вот увидите!

Вот тут и надо было сбежать. Потому как спорить с леди Пенелопой невозможно, и, если Грин не собирался ее убивать (а я искренне надеялась, что не собирался), он должен был выйти.

И вышел.

– Простите, – пролепетала я, когда наши взгляды пересеклись. Даже дурак понял бы, что я все слышала, а Грин дураком не был.

– Странный способ здороваться, – вместо того чтобы рассвирепеть, усмехнулся он. – Доброе утро, мисс Аштон.

Прошел мимо меня, окатив острым предчувствием боли, и скрылся в коридоре.

Леди Райс от неприятной беседы отошла нескоро. Даже после обхода она еще хмурилась и бормотала что-то себе под нос, мысленно продолжая бесполезный спор. Потом, чтобы отвлечься, спросила, не хочу ли я вечером пойти с ней на собрание кружка молодых матерей. Я не хотела, но это не удержало наставницу от объяснений, насколько важны подобные кружки. Ведь студентки, из которых они, как правило, состояли, на время учебы отрезаны от семьи и лишены помощи старших родственниц. У некоторых семей вообще не было. У кого-то – и мужей. Последние особенно нуждались в поддержке – как после родов, так и до.

– В наше время существует немало способов предохранения от нежелательной беременности, но некоторые девицы по глупости ими пренебрегают, – вещала она лекторским тоном. – Потом – слезы, скандалы. Попытки самоубийства, попытки вытравить плод. Второе порой равноценно первому, до того дремучие методы используют эти дурочки. А случаются и вовсе жуткие вещи. Помню, как-то зимой нашли на кладбище младенца. Я тогда только начинала самостоятельную практику, и тут такое. Кроха, несколько часов всего. Его сразу же принесли к нам, но спасать малыша было поздно. Вскоре нашли и мамашу. Можно до последнего скрывать беременность нарядами и иллюзиями, но родить самостоятельно, избежав осложнений, практически нереально…

– Ее осудили? – спросила я, опасаясь, что жуткий рассказ затянется.

– Нет. Она заявила, что ребенок родился мертвым. Следов насильственной смерти на тельце не было, эха чар тоже… Мы-то знали, что малыш родился живым. Но она, как заключила комиссия, могла этого не понять. Такие ошибки случаются даже у акушерок при отсутствии опыта… Чушь! Я видела ту девицу. Все она понимала. И ребенок кричал наверняка, особенно когда она его на мороз выволокла…

Именно такой истории мне не хватало. Нервы и так на взводе, а тут еще наставница с ужасами.

– Не помню, что с ней стало, – нахмурилась она. – Думала, до смерти тот случай не забуду, а вот, надо же, совсем из памяти вылетело.

Если бы совсем! Нет, самое главное леди Пенелопа мне рассказала. И после этого рассказа ни о чем уже не думалось, кроме оставшейся в комнате Саймона бутылки водки.

– Вас не интересует акушерство? – наконец-то догадалась леди Райс.

– Нет, простите.

Да, водка пришлась бы кстати.

Но было средство и получше. Взвесив в уме все «за» и «против», я попросила у наставницы разрешения отлучиться и вышла в коридор, чтобы, пройдя несколько шагов, постучать в дверь заведующего.

– Входите, – послышалось изнутри.

Я отважно переступила порог, но тут же остановилась, не рискуя приближаться к источнику еще больших тревог.

– О, мисс Аштон, – улыбнулся Грин. – Я отмечу этот день в календаре: вы в кои-то веки постучались.

Мне бы его хорошее настроение. Впрочем, я за этим и пришла.

– Я составляю расписание на день и хотела узнать, понадоблюсь ли я вам сегодня.

– Нет.

Я с сожалением вздохнула.

– Нет, вы не за этим пришли, Бет, – продолжил он. – Вы пришли, потому что хотите к единорогу. У вас что-то случилось?

– С чего вы взяли? – непроизвольно ощерилась я в ответ на послышавшееся в его голосе сочувствие. – У меня все хорошо!

– Тогда не понадобитесь. Продолжайте радоваться жизни.

– Ладно, я хочу к единорогу, – созналась я зло. – Но это не значит, что у меня что-то случилось. Мне просто понравилось…

– А мне нет, – отрезал Грин. – Мне не нравится, когда мне врут. Что мешает сказать, что, да, у вас проблемы и хочется немного развеяться? Считаете, я потребую подробностей? Простите, я не по этой части доктор.

Нет так нет.

Я выскочила за дверь и с ходу налетела на шедшего по коридору человека, оказавшегося не кем иным, как Оливером Райхоном.

– Элизабет?!

Голос, а еще пуще взгляд ректора красноречиво свидетельствовали, что милорд пребывает не в лучшем расположении духа, и попятиться обратно в кабинет Грина показалось мне не самой плохой идеей.

– Здравствуйте, доктор, – вернув лицу невозмутимый вид, проговорил Оливер, глядя мне за спину. – Мисс Аштон, уделите мне минуту?

– Нет, – замотала головой я. – Мы с доктором… говорили. Да?

Я обернулась на хозяина кабинета. Грин с интересом смотрел на нас с ректором, и я не удивилась бы, достань он блокнот, чтобы записать наблюдения. Озаглавить запись можно «Кормление черного аспида перепуганными мышами», ибо глядел на меня милорд Райхон так, что и сомнений не возникало: останемся наедине – как есть сожрет.

– Всего один вопрос, Элизабет.

– Спрашивайте, – я равнодушно (надеюсь, именно равнодушно, а не нервно) передернула плечами.

– Хорошо, – проскрежетал Оливер, поняв, что вытащить меня в коридор можно только силой. – Не соблаговолите сказать, где вы были?

Сказала бы. Если бы знала, когда меня хватились. А так и не представляла, что соврать. Пришлось говорить правду.

– Провела ночь с мужчиной, – заявила нагло. – Молодым, красивым и полным сил мужчиной.

– На меня не смотрите, – не смолчал Грин, угодив под случайный взгляд ректора. – Я ни по одному пункту не подхожу. Хотя, возможно, насчет сил и поскромничал.

– Заткнитесь, доктор, – процедил Оливер сквозь зубы. Глянул на меня и приказал зло: – Ровно в час в моем кабинете.

Но дверью, уходя, не хлопнул.

– «Заткнитесь, доктор», – повторил раздумчиво Грин. – Не могу вами не восхититься, мисс Аштон. Вам удалось пошатнуть незыблемую цитадель спокойствия, в просторечии именуемую Оливером Райхоном.

– Вы сами напросились, – буркнула я.

– Я, как и положено хирургу, вскрыл нарыв, – с насмешливой поучительностью выговорил целитель. – А занозой, вызвавшей, собственно, нагноение, были вы. Ночь с мужчиной! Хе-хе…

– Это не то, что вы подумали, – пробормотала я, запоздало сожалея, что сцена разыгралась в присутствии этого невыносимого человека.

– А что я мог подумать, если минуту назад вы просились к единорогу? – поинтересовался он едко. – Только то, что не хотел бы оказаться на месте того, с кем вы коротаете ночи. У вас кровь на рукаве, Бет. И, кажется, это не ваша кровь.

Не утруждаясь объяснениями, я вылетела в коридор. Карауль меня там ректор – не заметила бы и сшибла.

Вернувшись в кабинет наставницы, закопалась в учебники и собственные путаные мысли, главная из которых была о том, что если человек дурак, точнее, дура, то это ничем не исправить. Когда через какое-то время открылась дверь, даже головы не подняла и вздрогнула, услыхав голос Грина:

– Леди Пенелопа, вы не отпустите со мной вашу ученицу? Возьмите пальто, мисс Аштон.

– Я сказал, возьмите, а не наденьте, – напомнил доктор, дождавшись меня в коридоре. – Оставьте пока. Хотя бы здесь, – кивнул на скамью у стены. – Мы еще не уходим. Сначала хочу познакомить вас кое с кем.

– Зачем? – растерялась я.

Правильнее было спросить «с кем?», но вопрос уже прозвучал, заставив мужчину задуматься.

– Не знаю, – пожал плечами он. – Наверное, мне нужен совет.

– Мой?

– Отчего бы не ваш? Эноре кэллапиа признал вас достойной доверия. Почему я должен сомневаться в его выборе?

– Может, потому что у вас нет рога во лбу? – пробормотала я, но пальто, как он и велел, оставила.

В последние дни все разговоры сводятся к доверию. Но с Грином бесед на эту тему я не ожидала. Да и нужно ли мне его доверие? Не стоит лезть в чужой шкаф в поисках скелетов, если не хочешь пополнить их ряды.

– Расслабьтесь, Бет, – усмехнулся доктор. – Я не собираюсь посвящать вас в смертельные тайны или каяться в грехах. Но… вас это тоже касается в какой-то мере.

Если бы существовал приз за умение говорить загадками, он стоял бы на видном месте в кабинете Грина. А мне полагалась бы награда за любопытство.

Вслед за целителем я поднялась на третий этаж. Ощущение тревоги, которое я испытывала в присутствии этого человека, возрастало с каждой ступенькой, а когда он открыл дверь в одну из палат, желание развернуться и бежать прочь стало практически невыносимым.

– Потерпите, – сказал он, – мы ненадолго. И простите, я не предупредил, что знакомство будет односторонним.

Палата была маленькой, рассчитанной на одного человека, и такой уютной, что, казалось, из больничного коридора я перенеслась в чей-то дом и вошла в спальню. Цветочные горшки на подоконнике, коврик на полу, детские рисунки на стенах. На маленьком столике – букет пестрых хризантем в хрустальной вазе.

На кровати лежала женщина. Лицо, лишенное мимики, – не умиротворенное, не расслабленное – застывшее неживое лицо делало ее похожей на куклу. Очень красивую куклу. Точеный носик, четко очерченный алый рот, высокие скулы, тонкие брови и длинные черные ресницы. Вьющиеся волосы цвета темного шоколада…

– Миссис Ева Кингслей, – представил Грин. – Декан факультета прорицаний и пророчеств. Моя пациентка и основная причина того, что вы сейчас либо упадете в обморок, либо сбежите в другое крыло.

– А давайте пойдем к единорогу? – выдавила я.

– Давайте, – согласился доктор. – Встретимся на крыльце. Идите вперед. Бегите. Бегите, Бет.

Когда мы с друзьями только начали собирать информацию обо всем, что связано с исчезновениями, имя Евы Кингслей всплыло и тут же забылось. Она ведь ничем не могла помочь – всего лишь случайная жертва. Моя жертва. Я написала об этом. Придала истории загадочности. Надо же, даже декан прорицателей не смогла определить, что случилось со студентами, и сама впала в кому, пытаясь увидеть, где они сейчас. А они сейчас нигде. Как и разум миссис Кингслей.

Я обхватила руками шею единорога и прижалась щекой к мягкой шерсти. В этот раз не пришлось звать и уговаривать. Он сам подошел, почувствовав мое состояние, и позволил себя обнять.

– Отпустило? – спросил со стороны Грин.

– Да, благодарю.

То-то он удивился моему приветствию-извинению. Я полагала, что подслушала нечто пикантное, а это был лишь разговор двух медиков, обсуждающих целесообразность дорогостоящего лечения. Для врача дорогостоящего.

– Леди Пенелопа права? – спросила я, прячась под пышной, но невесомой, как паутинка, гривой.

– Нет. Я контролирую процесс.

Ложь, которая не может меня обмануть, как бы уверенно ни звучала. Я ведь даже не человек с индикатором уровня магии. Я сама – индикатор. И понимаю, что никаким контролем тут и не пахнет. Если я при каждой встрече с ним чувствую негатив от этой связи, что должен чувствовать он?

– Вы с ней…

Любовники? Близкие друзья? Родственники?

– Соседи, – ответил Грин, без продолжения поняв вопрос. – Живем рядом. Всего-то в получасе ходьбы друг от друга.

– Снова язвите?

– Ничуть. Мы даже здоровались при встрече до того, как ее привезли в лечебницу уже такой. Правда, я был уверен, что имя у нее другое, какое-то цветочное – Роза или Виолетта. А ее муж, Роберт, подвозил меня однажды, порталы тогда сбоили из-за грозы. У него автомобиль…

Пышные усы и светлые, почти как у эльфа, глаза. Он приносит жене букеты ее любимых цветов и учит ее лечащего врача водить машину. Считает его хорошим доктором и не сомневается, что он поставит супругу на ноги. А тот бесится от бессилия и срывает злость на пустых бочках, понимая, что ничего не может сделать – только поддерживать жизнь в неподвижном теле, непрерывно подпитывая его собственной энергией.

– Потому вы и не любите хризантемы?

– Нет, – Грин усмехнулся, проследив ход моих мыслей. – Они мне никогда не нравились. Но теперь, – усмешка растаяла, оставив в уголках тонкого рта жесткие морщины, – терпеть их не могу.

И все же многое еще непонятно. Самое главное…

– Зачем? Почему так?

– Это единственный выход. Если разорвать связь, она умрет в течение суток.

– А если не разорвать, сколько протянете вы?

– Вы слишком хорошо обо мне думаете, Бет. Или плохо. Смотря что вы больше цените в людях: чуткость и сострадание или трезвый расчет. Ваша наставница подозревает меня в избытке первого. Хочет рассказать Роберту Кингслею, во что обходится лечение его жены, и надеется, что он, как порядочный человек, не примет подобной жертвы.

– Но это не жертва для вас?

– Жертвенность не в моей натуре.

– А что в вашей? Бросать вызов смерти и побеждать любой ценой? Леди Пенелопа права, вы не знаете, когда нужно остановиться. Что с вами не так? Почему вы настолько не цените собственную жизнь? Мне неизвестны все случаи, но вспомнить того же эльфа: представляете, что с вами сделали бы, умри он на операционном столе? Ни один целитель… нормальный целитель не исключал бы такой возможности и хорошо подумал бы, прежде… Разве что сам умирал бы…

Новое предположение казалось логичным и отчего-то совсем не страшным. Напротив, это объяснило бы все, сделало понятным. Непонятное меня пугало. Даже в присутствии единорога.

– Вы умираете? – задала я вопрос в лоб. – Что-то неизлечимое? Рак?

– Помилуйте, Бет, – рассмеялся Грин. – Зачем мне рак? У меня кошка. А жизнь… Это и есть моя жизнь. Разве она плоха?

– Кроме того, что может оказаться слишком короткой?

– Я знаю свой предел. И, что бы вы с леди Райс ни думали, готов разорвать связь в случае угрозы. А до этого буду искать решение.

– Хорошо, – кивнула я. – Правда, вы молодец. Чудотворец, талантище, посланец и любимец богов. И при этом разумный человек.

– Это был сарказм? – уточнил доктор.

– Он самый. Прячу под ним зависть к вашему гению.

– Не стоило. Мне нравится будить в людях низменные чувства, а зависть – как раз из их числа. Но продолжайте. Вы, кажется, хотели о чем-то спросить?

– Да. Зачем вы мне это рассказали?

– Просто так? – предложил он вариант. – Каждый временами испытывает потребность выговориться… Нет? Тогда потому, что вы тоже невольно страдаете от негативных последствий и имеете право знать, чему обязаны… Снова не то? Неужели сложно поверить, что мне неприятно, когда красивая девушка млеет в моем присутствии вовсе не по той причине, которая польстила бы моему самолюбию? Боится меня, считает чудовищем, вот я и решил оправдаться. Глядите-ка, я не монстр, а благородный герой!

– Долго вы собираетесь паясничать? – спросила я холодно.

– Планировал еще пару минут. Но если вы против… – Грин посмотрел на меня. В серых глазах не было и намека на насмешку. – Вы не спросили, что случилось с Евой Кингслей. Впрочем, это ни для кого не секрет. Но немногие знают, как с этим делом связаны вы. То ли случайная жертва, которую лишь вскользь зацепило темными чарами, то ли магическая аномалия. Зачем я рассказал вам? По многим причинам. Возможно, даже та чушь, что я сейчас нес, – чушь лишь наполовину. Но главное – я хотел, чтобы вы увидели и поняли, зачем нужны мне.

– Но что я могу?

Доктор открыл рот… и закрыл. Вздохнул, как вздыхает человек, уже потерпевший не одно поражение и близкий к тому, чтобы опустить руки.

– Не знаю. Но у меня ничего больше нет. Вы и единорог. И если я пойму, как это можно использовать…

– Если состояние миссис Кингслей связано с исчезновениями, не разумнее ли направить усилия на решение этой загадки?

– Возможно. Но я целитель. Не специалист по темной магии, не сыщик. Я делаю то, что в моих силах. Если выясню что-то, что будет полезно милорду Райхону или инспектору Крейгу, – сообщу им. Каждый должен заниматься своим делом.

А мое, значит, – быть подопытной мышью? Хотя при Оливере я занимаю ту же должность. Грин всего лишь называет вещи своими именами. И если он непричастен к изменению реальности, его мотивы вполне понятны.

Если непричастен.

Доктор – идеальный подозреваемый. Умен, амбициозен, интересуется драконами. Мог под видом анализов собрать кровь. Даже не так – ему добровольно отдавали кровь.

Но тогда что он изменил в своей судьбе? Что получил? Уникальный целительский талант? Купил возможность спасать жизни ценой других жизней? Наверное, он пошел бы на такое, если бы счел, что людьми, исчезнувшими впоследствии, допустимо пожертвовать. Чарли Лост – неудачник. Герман, напротив, – везучий лоботряс. Виктор – некромант без будущего. Мартин – расчетливый подлец. Камилла? Я вспомнила дарственную надпись на книге. Бывшая любовница, бросившая его ради другого? Нет, личная месть в придуманную схему не вписывалась. Да и схема так себе. Не похоже, что Грин многого добился. Тратит силы на спасение пациентов, спит в кабинете, бьет чашки и орет на ассистенток.

– Как вы поняли, что кровь на рукаве не моя? – спросила я, как могло показаться, невпопад. Однако вопрос имел смысл. Целитель способен опознать пятно крови на взгляд. Но без тестов определить, кому эта кровь принадлежит, невозможно. Что, если Грин «заказал» себе некие сверхспособности?

– Предположил. А ваша реакция это предположение подтвердила. Я подумал, что вы, наверное, кого-то убили.

– Что?!

– Не волнуйтесь, Бет, вы оправданы, – усмехнулся он. – Единороги чутко реагируют на преступные деяния и даже на помыслы, но к вам он подошел.

– Единороги чувствуют такое?

– Вы не знали? – в вопросе слышалось разочарование. – Я полагал, вы заинтересовались данными существами. Хотя бы почитали о них.

– У меня не было времени. Но это правда?

– Да. Будь вы убийцей, он не потерпел бы вас рядом. Даже в одном помещении. Были случаи, когда единороги сами нападали на преступников и поднимали на рога.

– А если бы я не лично убила кого-то, а, скажем, сделала бы нечто, в итоге навредившее многим людям?

– Без разницы. А вы планируете нечто подобное?

– Просто интересно.

Получается, вы тоже оправданы, доктор. И я этому, признаться, рада. Но помочь не смогу. Мои проблемы с магией не связаны с исчезновениями, сменой реальностей и состоянием миссис Кингслей. Просто я не Элси Аштон.