Глава 29

Я стояла посреди зеленого луга. Над головой – глубокое чистое небо, солнце в зените. Впереди, далеко-далеко, начинается синий лес. Слева и справа тянутся до самого горизонта поля. Сзади…

Обернулась, и на сердце потеплело, когда увидела, кто идет ко мне по волнующемуся на ветру морю трав.

Здравствуй, чудо чудное. Здравствуй, мой хороший.

Наверное, так выглядели мои мечты: лето, солнце, белоснежная грива единорога под пальцами и никаких проблем…

Но мечты потому и зовутся мечтами, что они – не явь. Шаг, и под рукой вместо гладкой шерсти – холодная стена. Вместо летнего солнца – темнота терминала. Но и это ненадолго. Пол исчез из-под ног, а воздух стал густым и плотным, чтобы удержать меня какое-то время, а затем уронить в колючий серый песок. Снова.

И чего меня вечно тянет на промежуточный уровень?

– Промежуточный уровень – не синоним унылой пустоты, – передернул плечами Мэйтин. – Тот луг, лес, солнце – тоже промежуточный уровень. Но ты не удержалась на нем, ты не веришь.

– Во что?

Бог-мальчишка покачал головой:

– Не могу сказать. Потому что тогда ты будешь знать. А я уже объяснял: знание и вера – разные вещи.

– Значит, будем сидеть на песочке и молчать?

– Зачем? Наверняка у тебя много вопросов.

Вопросов хватало, но что-то подсказывало, что он и на половину не ответит.

– Не спросишь – не узнаешь, – подбодрил меня Мэйтин.

– Ладно, попробую. Начнем с простого. У меня две подруги и всего один лишний пригласительный на летучий корабль. Кого из них мне пригласить, и как сделать так, чтобы вторая не обиделась?

– Да у тебя сплошь проблемы, как я погляжу, – ухмыльнулся бог. – Но эту я помогу тебе решить. Пригласи обеих.

– Шикарное решение. Отдать оба билета? Я вообще-то тоже хотела полетать на «Крылатом».

– Полетаешь, – отозвался Мэйтин беспечно. – Помнишь, в прошлом году вы с Мэг поднимались на гоблинскую башню?

– С Сибил, Мэг не поднималась, – поправила я. – У нее голова разболелась.

– У нее всегда болит голова в таких ситуациях, – кивнул бог. – Она даже в ваше окно со второго этажа старается не выглядывать, а на лестницах крепко держится за перила.

– У Мэг боязнь высоты?

– Точно. Так что смело приглашай обеих. Даже ради полета на «Крылатом» Мэг себя не пересилит: там нужна длительная терапия.

Выходит, у подруги серьезные проблемы, а я этого даже не замечала.

– Ты многого не замечаешь, – упрекнул Мэйтин. – Нельзя так. Любая мелочь может оказаться ключом. У каждой странности должно быть объяснение. Учись видеть. И, меня ради, доводи начатое до конца!

Он набрал в горсть песка, сдавил в ладони и резко разжал пальцы. В воздух поднялся десяток разноцветных бабочек… И осыпался серой пылью.

– Вот и с тобой так, – поморщился Мэйтин.

– А можно прямо сказать, кто виноват и как все исправить?

– Как исправить – я говорил. Найди книгу. С виноватым сложнее. Человек, в стертой реальности проведший ритуал, в этой не делал ничего подобного. Понимаешь?

– Нет, – я замотала головой. – Как реальность могла измениться, если ритуала не было? Это же парадокс. Как с путешествиями во времени. Если я вернусь в прошлое и убью своего отца до собственного рождения, я никогда не появлюсь на свет. А если меня не будет, как я смогу отправиться в прошлое и убить своего отца?

– Это не путешествия во времени, – не согласился Мэйтин. – Переписывая реальность, ты можешь создать такую ее версию, в которой не будет ни твоего отца, ни тебя, и парадоксов это не вызовет. Но пока новая версия не заменила прежнюю, их предостаточно. Я бы сказал, что сейчас время парадоксов. Пользуясь предложенной тобой аналогией, это так, словно твоего отца уже нет, а ты почему-то есть. А вот когда исчезнешь и ты… Знаешь, как говорят: жизнь все расставит по местам? И она расставит. Но даже я не скажу, насколько сильными будут перемены. За каждым исчезнувшим тянется длинная цепочка жизней и судеб. Вот Чарли Лост – он никогда не рождался. Почему? Его родители бесплодны в этой реальности? Или они все же завели ребенка? Того ребенка, которого не было бы, родись у них Чарли. И у этого ребенка со временем тоже появятся дети, которых не предполагала старая версия реальности. А если Чарли не родился потому, что его родители не встретились? Если новая реальность свела их с другими людьми? Кому предназначалась женщина, в измененном мире ставшая женой мистера Лоста? Кем должен был стать ребенок, которого она никогда уже не родит? Кем станет тот, что родится в браке, которого не было в изначальном плане бытия? Продолжать можно до бесконечности, ведь иногда для изменений хватает одного слова, сказанного или несказанного. А ты мне тут о парадоксах.

Он вздохнул, и мне сделалось не по себе. Одно дело, когда в бессилии признается человек, но когда бог вздыхает так обреченно – это страшно.

– Не верю, что ты и твое семейство не можете повлиять на ситуацию, – решила я не поддаваться панике.

– Мы можем, – вечно юное божество снова вздохнуло. – Но последствия нашего вмешательства предсказать еще сложнее.

– Реальность меняется не впервые, – напомнила я ему.

– В прошлые разы ритуал контролировали. Драконы. С их стороны это было… Скажем, это был эксперимент. И он не предполагал стирания людей из новой версии. У них был шанс остаться в зависимости от того, насколько искренна была их жертва и чего они сами хотели для себя. Но все же драконы признали ритуал опасным и уничтожили все документальные свидетельства, чтобы никто и никогда не смог его повторить.

– Выходит, не все, – я обняла себя за плечи: серая пустыня никогда не баловала теплом.

– Все. Но не учли роль фольклора в людской культуре. Былины, сказания. Через века после ухода драконов нашелся умник, собравший все эти истории в одной книге. А недавно другой умник решил проверить правдивость сказок на деле.

– Знаешь, было бы проще, если бы ты не выдавал информацию частями, а сразу рассказал, с чем мы имеем дело.

– Сразу не могу. Но пару деталей к тому, что ты уже знаешь о ритуале, добавлю. Во-первых, число участников. Их должно быть не меньше семи.

– Семь? – всполошилась я. – Но ведь у нас всего шестеро с библиотекарем.

– Пишущий судьбы – не в счет.

– Но…

– Это все, что я хотел сказать об участниках, – не позволил продолжить расспросы Мэйтин. – Теперь о пишущем. Ритуал, разработанный драконами, не предусматривал изменения собственной судьбы. Это опасно для самого пишущего, ведь он обречен жить на стыке реальностей. Если память о чужих изменившихся судьбах сводила людей с ума, подумай, что чувствует человек, чье сознание хранит две версии воспоминаний о собственной жизни. Время парадоксов не закончится для него никогда.

– Хочешь сказать, мы имеем дело с психом?

– Зависит от того, насколько глубоки изменения, – ответил бог уклончиво. – Прожить два разных дня – не то же самое, что прожить два разных года. Два года – не то же, что два десятилетия.

Боже, ну почему все так сложно? У меня же и в мыслях ничего похожего не было, когда я писала свой роман.

Мэйтин встал с песка, и я вскочила вслед за ним. Успела подняться за ноги за миг до того, как серая пустыня сменилась темнотой.

– Почему терминал? – спросила я, не надеясь на ответ. – Почему все время так: подуровень, терминал, выход? Почему нельзя сразу…

– Дверь за твоей спиной, – послышался глас божий. – Открой. Посмотрим, куда тебя в этот раз вынесет.

…За дверью было лето. Не солнечный день, не цветущий луг, но теплый летний вечер: звездное небо над спящим садом, ласковый ветерок, колышущий занавески на террасе маленького домика, пение цикад и запах печеных яблок…

Пирог готов. Осталось вытащить из духовки и переложить на блюдо. Заварить чай…

Смотрю в последний раз на звезды и закрываю ведущую в сад дверь. Аромат печеных яблок и сдобы становится сильнее. Дразнит…

Его любимый пирог.

Неужели так и будет молчать? Прятаться за раскрытой газетой от меня и от запаха лакомой выпечки? Будет, я его знаю.

И он меня.

Знает, что извиняться я не умею. И не стану. Но все равно подойду первой. Не потому, что виновата… хоть и виновата, да… А потому, что мне сил не хватает терпеть его обиженное молчание. Подойду, обниму сзади за плечи…

– Вот так всегда, – усмехнулся Мэйтин, выдернув меня с летней террасы.

– Что это было? Как…

– Не та дверь.

– Я уже была там раньше! Вернее, Элси была…

«Противный старикашка в синем халате» – она рассказывала об этом Мэг в последнюю ночь перед тем, как я заняла ее место.

– Я и так сказал больше, чем имел право, – проворчал Мэйтин. – Дальше сама. Думай, вспоминай. Верь…

Я открыла глаза и рывком села на постели.

Тикали знакомо настенные часы. Сопела во сне Мэг. А я до сих пор чувствовала запах яблочного пирога…

– Мэгги, – закутавшись в одеяло, я перебежала на кровать к подруге. – Мэг, проснись.

– Утро? – зевнула она, не открывая глаз.

– Нет, но…

– Элси, давай утром.

– Мэг, пожалуйста. Всего один вопрос. Помнишь ночь, когда я оживила мумий в бестиарии? Накануне мы праздновали что-то у Сибил, а потом я уходила… Помнишь?

– Угу.

– Помнишь, я рассказывала тебе про старика в синем халате?

– Элси, – простонала Мэг, – снова ты за свое?

– Это важно, правда. Что я тогда говорила?

– Ерунду, – она пыталась спрятаться от меня под одеялом, но я не позволила. – Ладно. Если важно… Ты сказала, что шла по темному коридору. Как после смерти: темный коридор, свет в конце… Ты увидела свет, пошла на него и оказалась в чужом доме, в чужом теле… Бред же!

– Нет. Не бред. Продолжай.

– Оказалась в чужом теле. В какой-то рыжей тетке в возрасте, у которой был муж-старик. Тетка жутко его любила… Ты мне все уши прожужжала, как чудесно почувствовать такое… Сказала, что хочешь туда вернуться…

Она засыпала, глотая слова, и я уже не видела причин ей мешать.

Темный коридор – терминал. В моем мире тоже ходят байки о свете в конце тоннеля, но до слов Мэг я никак не связывала эти истории с буферным отсеком между мирами, хотя похоже ведь: тоннель – терминал, свет – открытая дверь.

Не та дверь. Мэйтин сказал, что я все время открываю не ту дверь. И Элси открыла не ту. Попала в яблочно-пироговое лето и прониклась духом любви, витавшим в тамошнем воздухе. Это можно понять: я тоже прониклась. Словно на несколько минут стала той женщиной, много лет влюбленной в своего мужа и так же сильно и искренне любимой. Не каждому дано испытать такое, и неудивительно, что Элизабет хотела попасть туда еще раз.

Но как она планировала это сделать? Как она вообще оказалась в терминале?

Я догадывалась, кто может об этом рассказать.

Где искать художника, пусть даже он эльф?

На факультете искусств, конечно же.

Аудитория – огромный амфитеатр – не заполнилась слушателями и на треть, однако Грайнвилль все равно забрался на самый верх. Любопытные взгляды находили его и там, но не такие долгие и пристальные, какими были бы, сиди эльф на одном уровне с остальными.

– Здравствуй, Илси, – в прозрачных глазах не прочесть эмоций, но уголки губ дрогнули, и рисунок на щеках слегка поплыл: кажется, рад. – Интересуешься живописью?

– Нет. Другим. Расскажи о той ночи, когда помог мне оживить горгулий.

– Ты их не оживила. Только заставила двигаться.

– Заставила двигаться, – признала я справедливость уточнения. – Прежде мне не удавалось такое. Я знала нужное заклинание, но приходилось поддерживать чары непрерывно. А в ту ночь я навела плетение на мумии, и оно больше часа держалось без подпитки. Как?

– Ты не помнишь, – констатировал он.

– Нет. Но догадываюсь, что случилось. Я сплела заклинание не в вещественном мире, да? Ты каким-то образом провел меня в подпространство?

Грайнвилль покачал головой:

– Не проси меня делать это снова.

– Не прошу. Но мы можем обсудить теорию? Я слышала, что с промежуточного уровня можно не только в астрал выйти, но и найти путь в другие миры…

– Тс-с, – он приложил палец к губам, и я настороженно умолкла. – Скучная лекция, – проговорил Грайнвилль, прислушавшись к оживленно жестикулирующему мужчине за кафедрой. – Прогуляемся? Ты же собиралась в лечебницу после встречи со мной? Можем поговорить по пути.

Выйдя из корпуса, он застегнул пальто, поправил шарф и подал мне руку. Ни человеческая одежда, ни заимствованные у людей манеры не делали его ближе и понятнее, но он хотя бы пытался казаться своим, тогда как я, будучи для него такой же чужой, даже не думала о том, чтобы как-то сгладить различия между нами.

– Почему ты думаешь, что нашла путь в другой мир, Илси? – спросил эльф. В мысленно составленном мною диалоге этот вопрос предваряли не менее десяти реплик, но нечеловеческая логика помогла сэкономить время.

– Звезды, – ответила я коротко. Небо над спящим садом. Когда я была там, была той женщиной и смотрела вокруг ее глазами, я не заметила ничего необычного, ведь она видела это небо тысячи раз и помнила его так же, как я помню небо над моим городом, а Элси – звезды, что светят ночами над академией. Но вспоминая после, я поняла: то было чужое небо и чужие звезды, не мои и не Элизабет.

Умолчав о Мэйтине и серых песках, я рассказала Грайнвиллю о рыжеволосой женщине и ее муже, представив все так, будто побывала в их мире в ту ночь, когда ожившие бестии пели серенады под окнами Оливера.

– Так бывает, – словно не услышав ничего удивительного, кивнул эльф. – Ты отсутствовала недолго. Я думал, успела лишь сплести нужное заклинание. Но там иное понятие времени. И много дорог, на которых легко заблудиться. Хорошо, что ты вернулась. Я слышал от старших, что, если человек попадет в иной мир, он может остаться там навсегда. Ты ведь не была собой, когда смотрела на чужие звезды, ты ощущала себя той женщиной. И могла стать ею. Приняла бы ее память и ее жизнь и потеряла бы себя.

– Но как…

– Хочешь знать, кто это был?

Я закивала, хотя собиралась задать другой вопрос.

– Есть теория, – начал неспешно эльф. – О бесконечном множестве миров. Все, что ты только можешь себе представить, где-нибудь существует. Все, о чем ты мечтаешь или чего боишься, где-нибудь сбывается. Миров так много, что возможно абсолютно все. Где-то ты королева. Где-то – нищенка. Всесильная чародейка или посудомойка.

– Хочешь сказать, та женщина – это я из другого мира?

– Ты. Такая, какой могла бы быть, родись в другом мире, у других родителей, с другой внешностью и другой судьбой. Сколько есть миров, столько есть вероятностей каждого человека.

– Только человека? А эльфы?

– Людская жизнь коротка. Ее не хватает, чтобы осуществить все задуманное. Потому людям дана возможность проживать бесчисленное количество жизней. Эльфы и так живут достаточно долго. Но это только теория. Мы ведь обсуждаем теорию, да, Илси?

Я склонила голову, соглашаясь, да так и пошла дальше, глядя под ноги, на дорожку, выложенную щербатой гранитной брусчаткой. Неделю назад серых плит не видно было под снегом, а сейчас между ними уже пробивалась молодая травка – лишнее напоминание о том, как долго я уже здесь.

– Почему ты уверен, что та женщина – вероятность меня? – спросила я эльфа, продолжая считать трещины на плитах.

– Так говорят, – отозвался он. – Говорят, попасть в другой мир человек может лишь по пути, связывающему все его возможные судьбы.

– Но кто подтвердит, что это так?

– Были те, кто знал. Они сказали моим предкам.

– Драконы?

Эльф остановился. Мягко развернул меня к себе.

– Не ищи доказательств, Илси. Просто поверь. И не ищи больше другие миры. Бывает, маги погружаются в подпространство, чтобы работать с плетениями, и не возвращаются. Умирают для этого мира. А в другом не живут, а лишь наблюдают чужую жизнь. Ты можешь захотеть остаться в одной из своих версий. Какое-то время будешь думать, что управляешь новой судьбой. Но вскоре забудешь себя прежнюю, и новая судьба будет управлять тобой. В одном мире может быть лишь одна версия человека – изначальная, и никак иначе.

С этим я поспорила бы.

Изначальная версия для Трайса – Элизабет. Мне следовало раствориться в ней, как это было, пусть всего на несколько минут, когда я оказалась в мире рыжеволосой женщины и ее «старикашки». Но я не растворилась. У меня был доступ к ее памяти, и эмоции порой прорезывались, мне не свойственные, но я оставалась собой, как и обещал Мэйтин.

В том, что Элси – местная версия меня, я не сомневалась с первой секунды, как услышала объяснения Грайнвилля. Я сама написала это. В своей книге, в самом первом абзаце: «Меня зовут Элизабет Аштон». Но если нужны другие доказательства, они есть. В доме, пахнущем счастьем и яблочным пирогом, у нас с Элси была одна и та же версия – обе мы на несколько бесконечных мгновений окунулись в одну и ту же память, успев испытать одни и те же чувства.

Не это ли имел в виду Мэйтин, говоря, что я пойму, что случилось с Элизабет, поняв, кто она такая? И, кажется, я поняла. Ничего с ней не случилось. Бог-мальчишка поменял нас местами. При слиянии сознаний я, а не она оказалась доминирующей личностью, и сейчас Элси воспринимает мои мысли и поступки как свои. Когда я уйду, Мэйтин заберет у нее лишнюю память, и Элизабет продолжит жить, уверенная, что по собственной воле перевелась на целительский, затеяла расследование исчезновений и вступила в бойцовский клуб…

– Почему об этом никто не знает?

– Об этом все знают, Илси. Но подобные случаи – редкость. И нет прямых доказательств существования иных миров. Поэтому ты не найдешь упоминания о таком в учебниках. Разве только в сборниках легенд. Люди не способны принять истину без доказательств. Я знаю, потому что верю. Ты веришь, потому что знаешь. Но другим тяжело будет принять твое знание.

Люди не верят в легенды, пока они не оживают у них на глазах. Как та, о ритуале, способном изменить реальность.

Мы с Грайнвиллем простились на ступенях лечебницы. Мне о многом хотелось его расспросить. И о промежуточном уровне, и о терминале, и о других мирах. И о драконах, хоть он вряд ли ответил бы. И об эльфах. Понять, почему они такие: хранят тайны, которые совсем не тайны, и соблюдают кажущиеся людям нелепыми законы. Но мысли перепутались, и не нашлось нужных слов.

– Занятные у вас знакомые, – опустив приветствие, объявил мне Грин, с которым я столкнулась в холле. Доктор стоял у окна и, несомненно, видел, кто меня провожал. – Сначала оборотень с букетом, теперь эльф. Есть еще интересные экземпляры в вашей коллекции?

Я приказала себе вспомнить, что эмоции, которые будит во мне этот человек, – лишь реакция лишенного магической защиты организма, и выдавила улыбку:

– Есть. Вы, например.

Шутка не удалась. Грин нахмурился, заставив меня испытать знакомый иррациональный страх и желание скорее закончить разговор.

– Меня не будет до полудня, – прежде чем я успела сбежать, предупредил он. – А на два назначена операция.

Я рассеянно кивнула и лишь потом поняла, что он сказал: к единорогу сегодня не пойдем. Жаль: мне хотелось обсудить с моим чудом слова Грайнвилля и разобраться с остатками сомнений. Но их не так много и осталось. Теперь я знала, что не просто «дописываю» историю Элси – я устраиваю свою судьбу. Ту судьбу, которая могла бы быть моей, родись я в этом мире…

Но откуда Грин знает, что цветы принес оборотень?

Я споткнулась об эту внезапную мысль и обернулась, но целителя уже не было в холле.