Глава 14
— Можно рыбу на ужин потушить, — объявила я, разглядывая пару рыбных стейков, нашедшихся в морозильной камере. — Пятнадцать минут — и готово. Только у нас белого вина нет. Давай сходим?
Макс оглядел набор продуктов, купленный нами час назад с прицелом на ужин с мясом. Закатил глаза, вздохнул:
— Сам схожу. А то каждый твой выход из квартиры для меня целое мероприятие…
Ну, чего, собственно, мне и требовалось.
И, когда дверь щелкнула замками и дробь торопливых шагов стихла в подъезде, я потянулась к книге, чтобы почувствовать, как семейный артефакт, физически находящийся совсем в другом месте, врезается в руки металлическими оковками и оттягивает их незримой, но ощутимой тяжестью.
Ну-с, приступим!
К возвращению инквизитора следы магии были тщательно мною затерты, продукты разложены, а сама я как ни в чем не бывало готовила рис на гарнир.
— Ну и как это понимать?
Вопрос меня расстроил, особенно тем, что прозвучал он над чашкой с чаем, столь любовно заваренным (и заговоренным!) мной, пока Макс ходил за вином и обратно.
Соколов, вот что тебе нужно?!
И ведь последнее время пил спокойно он мою заварку, не проверял, разве что вот перед гостем… Ан нет: сидит, держит чашку в ладонях, изучает содержимое пристальным взглядом.
И что его насторожило? Хороший же любисток, и в глаза бросаться не должен… А какая хорошая побочка! Если сбор составить немного ошибочно, то мужские «живчики» обретают невиданную резвость…
Придурок. Такой план испортил.
«Придурок», подняв кружку с магическим аналогом «Виагры» к самому лицу и покачал жидкость, изучая ее на цвет и запах.
— Вот на хрена? — в его лице мешалось изумление и что-то еще.
Кажется, он просто не мог поверить.
— Твое расследование скоро закончится, ты уедешь, а у меня опять начнется недотрах! — огрызнулась я от досады.
Ненавижу оправдываться! Ненавижу, когда меня берут на горячем!
Макс смотрел на меня молча, не отрывая взгляда. Он, конечно, пытался удержать свой фирменный непроницаемый вид, но сквозь него явственно просвечивало обалдение.
— Ой, можно подумать, ты от этого переломишься! — вспылила я. И рявкнула: — Пей давай! Не капризничай!
Он покачал головой с тихим восхищением:
— Свердлова! Твоя наглость — это что-то запредельное…
Снова покачал головой.
И… ме-е-едленно поднеся чашку к губам, выпил ее глоток за глотком, глядя мне в глаза.
— А вот просто попросить нельзя было, да?
Вопрос я предпочла проигнорировать.
Потому что… чертов Макс, одним своим простым жестом вверг меня в пучину паники. Это… это что такое было?! Поймав ведьму на попытке себя опоить, вместо того чтобы впаять ей штраф и срок — взять и выпить зелье?!
Это… это же… доверие?
Это нечестно. Я так не играю! Это какая-то запредельная уверенность, что я не причиню ему вреда!
Я не согласна! Я не готова такое оправдывать!
Так, спокойно, без истерик. Дышим, подруга, дышим…
Он что, совсем отбитый?
Мамочки, с кем я связалась?..
Макс молча любовался моим ступором и нагло, сволочь, ухмылялся мне в глаза.
Ну и вот как его теперь обманывать без угрызений совести?
Правильный ответ — «никак». Потому что обмануть не удалось.
На это мне тонко намекнул бешеный рык «Свердлова!» из гостинной.
Я сцепила зубы. Ну что за черная полоса, а?! И ведь сама же переборщила: ограничилась бы порчей презервативов — фиг бы он что учуял! Но я захотела подстраховаться для надежности — и насторожила его.
— Свердлова, ты охренела? — влетел в кухню Макс, зажав в кулаке заветные конвертики из фольги и глядя на меня дикими глазами.
— Это что такое? Это что, блин, такое? — орал он, тыча мне под нос уликами.
И тут меня сорвало. Если от низкого рыка Макса вибрировали стены, то от моего голоса задрожали стекла и зазвенела посуда в шкафу:
— Жлоб! Тебе что, жалко? Я ребенка хочу! По-человечески!
— «По-человечески»! — окончательно взбеленился Соколов, потрясая испорченными презервативами. — Это ты называешь «по-человечески»?!
— Да не надо мне от тебя ничего! — драла глотку я, и люстра того и гляди грозила рухнуть нам на головы. — А если ты так боишься, я тебе бумажку с отказом от материальных претензий подпишу!
И, выскочив мимо хватающего ртом воздух инквизитора, от души шарахнула дверью в кухню об косяк.
Козлина! Так трудно было не заметить?!
П — провал.
Горло саднило, адреналин кипел, Ксюша металась в темноте по своей спальне и костерила инквизитора на все лады.
Уже почти час.
По своей спальне — потому что выходить из нее было страшно.
Это он от неожиданности к моей совести взывать пытался. А сейчас, когда понял, что ее не нащупать, — ведь и пришибить может…
Обессиленно сев на кровать, я уронила голову на руки.
Ксюша, ты баран?
Я прислушалась к формулировке и поняла, что она меня не удовлетворяет. Сменила мысленную интонацию с вопросительной на утвердительную: «Ксюша, ты баран».
Прислушалась: да, так ближе к истине.
Сила, блин, есть — ума не надо!
Ну как можно было напоить мужика афродизиаком — и разругаться с ним?!
Он первый начал!
Угу, он первый начал — а теперь вы оба не кончите.
Я зажимала рот рукой и кусала ладонь, чтобы, не дай бог, не заржать и не погибнуть нелепой смертью от руки озверевшего Соколова.
Ну вот что за абсурд! Как можно было так облажаться?!
Смех душил и рвался на волю из надсаженного горла, и, справившись с ним, я упала навзничь на кровать, раскинув руки.
Ладно. Пойду утешу страдальца. Он же не виноват, в конце концов!
Из нескромных комплектиков самый нескромный он уже видел, так что я выбрала второй по бессовестности и, на всякий случай прикрыв этот срам пеньюаром, осторожно выглянула из комнаты.
Инквизитор лежал на диване, и луна подсвечивала его руку, закинутую за голову.
Крадучись, я приблизилась и замерла, решая, что предпринять дальше.
Макс не спал: при моем появлении он оглянулся, и именно этот момент я выбрала, чтобы красиво скинуть с плеч халатик.
Невесомые атлас и кружево заскользили по коже, эффектно подчеркивая виды…
Соколов смотрел насупленно, исподлобья.
И я не выдержала. Осела на диван и заржала со всхрюкиваниями, с подвываниями, с попытками удержать всхлипы, заранее обреченными на провал.
Макс смотрел сурово. Очень сурово. Сурово-пресурово. Ровно до тех пор, пока уголки губ у него не начали подрагивать от смеха. Через секунду мы катались по постели, обнявшись и изнемогая от хохота.
А еще через несколько — целовались как чокнутые, как умалишенные, как изнуренные путники в пустыне, дорвавшиеся до воды.
В какой-то момент Макс, стиснув мое лицо ладонями, замер, нависая сверху, и, глядя в упор, вдруг спросил:
— Скажи, почему я до сих пор не выбросил тебя в окно?
— Статья сто пятая УК РФ! — охотно предположила я в ответ, выгибаясь под ним и прижимаясь к его напряженному паху промежностью.
— А, точно, — обреченно «вспомнил» Макс и потянулся к тумбочке, пошарил и нащупал бумажник.
Раскрыв его, достал презерватив — который «ходил» с ним в магазин и, соответственно, избежал общения с одной целеустремленной, но неосторожной ведьмой.
Хитрый. Предусмотрительный. Гад!
— Еще раз так сделаешь, — крутнул в пальцах блестящий пакетик Макс и с угрозой в голосе продолжил: — Срок за попытку магически одурить инквизитора — от полутора до пяти!
Пф-ф-ф! Очень-очень страшно! Если бы он сказал «И спим раздельно» — я б еще задумалась.
А так… ну кто ж меня за такую безделицу посадит? Я ж памятник!
— Я просто представляю эту картину: зал суда, заседание, с одной стороны обвинитель, с другой защитник, я на скамье подсудимых, и ты, пылая праведным гневом, вводишь своих коллег в суть дела. «Я спал с ведьмой, а она испортила мои презервативы!», — оплетя Макса руками за шею, фантазировала я на заданную тему.
Тихий стон инквизитора был мне ответом.
И поцелуи, быстрые и голодные, по шее. И руки, жадно стиснувшие грудь.
Нет, его точно стоило подпоить — хотя бы ради этого темного пламени в глазах, с которым он смотрел на меня сейчас. Аморальным и порочным.
И сейчас, когда его рот оставлял на мне отметины засосов, я была счастлива пить с ним из этой чаши. Потому что мне, чтобы оседлать безумие, искусственной дури не нужно — своей полно.
Мы переплелись телами, и мужские руки стиснули мои ребра так, что, кажется, вот-вот возьмут на излом и, сделай я выдох, — вряд ли сумею совершить вдох, но зачем мне сейчас какой-то воздух?
И тягучие, плавные движения члена во мне лишают разума и воли.
Я теряюсь, забываю, кто я и где. И единственное, чего мне хочется, — чтоб продолжалось, длилось это удовольствие.
— Чертова, — хриплый голос Макса ласкает слух, и влажная спина сгибается дугой, — ведьма, — и позвоночник распрямляется под моими руками, как пружина, скольжение члена внутрь меня выносит мысли прочь, а те, что остаются, сосредоточены вокруг него и секса.
Я тебя хочу.
Я тебя люблю.
Дай мне немедленно еще больше этого упоительного, чистого наслаждения!
И, когда он перекатился на спину, прерывая движения, я была опасно близка к убийству.
Но мужчина, на бедрах которого я теперь сидела, лишь бесстыдно ухмыльнулся и… проявил золотистую бляху орденского медальона.
И я со смешком-всхлипом ткнулась ему в грудь: злопамятный! Вредный!
Идеальный.
Поза «женщина сверху» — это почти танцы. Латинские ритмы, только каждое движение — вокруг удовольствия, своего и чужого. И я изгибаю спину и «танцую» на нем, и в голове восхитительно пусто, а между ног — восхитительно горячо.
А следующее, что я сделала… я и сама не знаю, чего больше было в этом решении, — желания дать ему защиту, детского хвастливого «смотри, как я могу» или же жажды реабилитироваться как ведьме в собственных глазах после дурацкого провала.
Но я наклонилась к Максу и положила обе свои ладони поверх медальона.
Танцующие движения стали поступательными, туда-сюда: ведьме, раскрывающей инквизиторские печати и вливающей в них свою силу, нужна концентрация, ей не до выкрутасов.
Далеко не каждая ведьма способна на подобное.
Особенно в такой ситуации.
С таким… отвлекающим фактором.
И сила полилась — ровный насыщенный поток, — и удерживать одновременно и его, и ритм, было новым, изысканным удовольствием.
И, изнывая от близости кульминации, сжимая все мышцы в тугой комок в жажде приблизить оргазм, я без слов кричала ему: «Смотри же, смотри, как я хороша!»
На этой мысли и застала меня разрядка, ослепительная, как ветвистая белая молния.
Смотри на меня! Только смотри на меня!
— Ты живая? — хрипло уточнил Макс и подгреб меня к себе.
Вопрос был актуальным, но с ответом я пока не определилась: такой магической опустошенности я не испытывала никогда, и поди разбери, что в моем кисельном теле — остаточная дрожь оргазма, а что — слабость из-за отдачи магических сил.
Я шевельнулась и постаралась уложить свою щеку на Максовой груди поудобнее.
— Свердлова, — позвал он.
— М?
— Свердлова, я не спрашиваю, есть ли у тебя совесть… Ты мне просто скажи: ты вообще представляешь, что это такое?
— А как же, — пробормотала я, чувствуя, как проваливаюсь в бездонную дрему. — Приперся тут ко мне один инквизитор. Всякого хлама бесполезного натащил. И совести тоже — с избытком…
Я зевнула, не разжимая зубов, поцеловала случившийся рядом плоский мужской сосок и наконец-то уснула.
Максово «Предупреждать же надо!» прошло по краю сознания. Впрочем, я бы и в бодрствующем состоянии большего внимания этой реплике не уделила бы.
Максим
Ксю давно спала, свободолюбиво отпихнув меня на край кровати (жарко!), но при этом весьма собственнически ухватив за руку (жара жарой, а инквизиторы должны лежать там, где им ведьмой место определено!). Я же не мог заснуть, хоть и знал — надо. Но тяжесть, навалившаяся на меня вместе с полной завязкой медальона, не давала. Ее нужно было просто переждать. Вот я и ждал.
Орденский медальон — штука самонаполняющаяся. Тянет и тянет себе силу из окружающей среды, создавая запас для носителя.
Объем, который печати способны накопить, от естественной энергоструктуры носителя и зависит (а она, в свою очередь, зависит от целого букета факторов, от врожденной предрасположенности до физической формы).
У меня, к примеру, запас побольше, у того же Кирюхи — поменьше.
Расход резерва надо контролировать — чтобы не остаться в критической ситуации с голым задом и без прикрытия товарищей.
В штатной ситуации естественным считается, когда текущий запас составляет примерно две трети от общего объема накопителя.
У меня в последнее время плескалась примерно треть — тоже приемлемо, но нижняя граница. Но для выездов это нормально: слишком много расходов постоянно.
Максимум, который артефакт способен накопить, даже если не пользоваться его ресурсами вообще, это где-то девять десятых всего объема, плюс-минус. На этом и остановится, колеблясь в незначительных пределах, расходуя небольшой процент накопленного на поддержание печатей, тут же восполняя потраченное и опять расходуя…
А так, чтобы медальон был заполнен под завязку, — это не слишком часто происходит. В основном, в периоды штатного обслуживания у артефакторов Ордена. Ну или, как сейчас, если кто-то отдаст от своей силы…
Ощущение не сказать чтобы приятное.
Впервые в жизни я кончал в тот момент, пока сверху на меня наваливалась гранитная плита.
Впечатления, конечно, незабываемые, но не уверен, что хочу их повторить.
Хотя…
Я взглянул на разметавшуюся по постели Ксю. Сил не было даже на то, чтобы покачать головой.
Все же немного пугает, что такая мощь — в руках у… у Ксюши. Которая по жизни руководствуется принципом: «Сегодня мне в левую пятку стрельнуло так».
Хрен угадаешь, чего ждать — то ли потравит, то ли оторвет от сердца запас силы…
Я осторожно пошевелился, устраиваясь поудобнее. Потолок величественно и неторопливо плыл вокруг своей оси, и, если отбросить тяжесть, навалившуюся на тело, состояние было сходно с легким алкогольным опьянением.
Мысли неугомонно ворочались в голове, разрозненные кусочки пазла упрямо пытались состыковаться. Я неосознанно поглаживал большим пальцем нежную кожу тыльной стороны ведьминской ладони и думал, думал, думал… иногда не о том. То есть не о деле. А, например, о том, что опыт — сын ошибок трудных — подсказывал: когда события принимают настолько стремительный оборот — близится развязка расследования. Город взбудоражен. Преступники — раз подались в бега — паникуют. А паника — плохое подспорье в криминальных делах. Они совершат ошибки. И будут пойманы. Вот только закрытие дела, помимо успешно проделанной работы, будет означать еще кое-что: я уеду из Крапивина. И это внезапно стало каким-то царапающим откровением.
Ведьмы часто растят детей без отцов. И объективных причин тому — полно. Пример многоуважаемого Егора Александровича — это, скорее, исключение из общего правила. И заводят без отцов, бывает, тоже.
Это я знал. Но никогда не предполагал, что меня однажды смогут определить на место такого вот отсутствующего отца.
Избежать «счастливой» участи удалось практически чудом: просто повезло, что я — дознаватель каждый день, а Ксю — преступница от случая к случаю.
Знал и то, что я действительно ее охраняю, а подходы к квартире — это место, где ее гарантированно можно перехватить и потому требующее внимания. Вряд ли наши с ней интимные отношения — тайна для заинтересованных лиц. А ну как злоумышленник, напавший дважды, предпримет третью попытку — и в этот раз попытается выманить Свердлову, взяв меня в заложники? Ксю, конечно, с равным успехом может и выйти из-под защиты семейного гнезда, чтобы лично накостылять обидчикам, и захлопнуть двери перед их носом, решив, что своя шкура дороже, — но не факт, что злоумышленники ов курсе таких деталей.
Так что каждый раз, покидая это место или возвращаясь сюда, приходится проявлять повышенную осторожность.
Собственно, поэтому я еще от входных дверей, ощутив тщательно скрытое изменение магического поля, насторожился.
Моментально сложилось, отчего при набитом холодильнике ей взбрело в голову готовить именно рыбу.
И естественным образом насторожился: что такое она колдовала, что для этого мало было попросить меня не лезть, а понадобилось выставить из квартиры? Если бы не это, то вряд ли бы я заметил ее дивный «чаек» — после которого и полез уже планомерно проверять свои вещи!
Ксюша-Ксюша…
О чем ты думала?
Но вообще, это очень по-ведьмински: совершить преступление, а когда тебя схватят за руку — обидеться!
Даже всерьез злиться на нее не получалось, а ведь следовало бы. Злость была, но какая-то… фоновая. Она забивалась другим, неожиданным, странным. Тревожным.
А ведь казалось бы, мы просто два взрослых человека, которые решили слегка разукрасить вынужденное совместное проживание.
Только вот она захотела от меня ребенка.
А я?
А я — по крайней мере, по ее соображениям — вернусь в столицу и забуду крапивинскую Хозяйку. Вернуться-то вернусь. А вот забуду ли?
Высшие силы мне свидетели, ведьм на своем веку я повидал немало, но настолько… незабываемой, чтоб ее! Еще нет.
Я только успел приступить к утренней разминке, когда из спальни выползла Ксю в типичной своей утренней ипостаси: лохматая, недовольная, сонная.
Полыхнула в меня обиженным взглядом, правда, до объяснений, что я сделал не так, не снизошла.
Вроде встал тихо, не будил, к зарядке насильственным путем не принуждал…
Свердлова вернулась из туалета, встала рядом со мной и с демонстративно холодным выражением на лице начала свой собственный комплекс.
А, ну все понятно, вариантов изначально не было: сейчас я провинился тем, что не разбудил на зарядку, а в любом другом случае мне вменялось бы в вину обратное.
Тихонько посмеиваясь и заканчивая разогревать мышцы, я обратился к ней:
— Доброе утро, Ксения Егоровна!
Ответное «быр-быр-быр» с равной вероятностью могло быть пожеланием доброго утра, рекомендацией провалиться и заклинанием призыва демона.
— Орден в моем лице принял решение, что ваши услуги обходятся инквизиции слишком дорого, — оповестил я, и «быр-быр-быр» по эмоциональной шкале сползло в район настороженности.
Если я правильно понимал ситуацию, то следующим пунктом в этой шкале у Ксении Егоровны шли побои.
— Серьезно, Ксюш, оставайся дома. Отдохнешь, можешь под настроение в книгах порыться на тему подходящих под требование ритуалов, — дополнил я, не доводя дело до нанесения телесных повреждений различной степени тяжести. — В конце концов, для тебя сейчас нет работы на выезде, так что эффективней будет разделиться. Ну и просто, расслабишься. Воскресенье.
Ксю перестала тянуться к левой ступне, многозначительно отметила:
— Вот именно. Воскресенье.
И наклонилась к правой.
Зад живописно оттопырился, и четвертый размер эффектно выкатился, натянув горловину спортивной майки выразительными окружностями.
В боксерах дернулось: вечерний афродизиак и утренние гормоны дружно одобрили предложенное зрелище.
Я бы тоже одобрил — не изведи кое-то вчера весь мой запас презервативов.
Я принял упор лежа, но успел заметить довольную ведьминскую ухмылку.
Но согласие остаться дома и ни в коем случае не покидать защищенную квартиру она все же выдала.
— Зачем тебе это нужно?
Завтрак был похож на рекламу счастливой жизни: солнечная кухня, красивая женщина и яичница, сияющая желто-белым идеалом.
Ксю не стала прикидываться непонимающей, о чем мой вопрос, пожала плечами, колыхнув богатством под майкой (чертов любисток, когда ж он меня отпустит?):
— Я матерью хочу быть.
— И как давно?
Ворчание было риторическим, но Ксю внезапно отозвалась:
— Да не то чтобы очень уж давно…
Она держалась спокойно: ни тени раскаяния, ни капли угрызений совести. И это впервые не принималось как должное — ведьма! — а бесило.
— А ты не подумала, что у меня тоже может быть мнение на этот счет? Что мне не все равно, где и как живут мои возможные дети?
Когда Свердлова оторвалась от намазывания хлеба маслом и подняла на меня взгляд, ее глаза были абсолютно серьезны.
— Нет. Я думала о том, что выгодно мне.
Злость ворохнулась в душе, но слабая, беззубая, и тут же стихла, задавленная самоконтролем.
Но дверью, выходя из квартиры, я хлопнул все же сильнее, чем следовало бы.
Ксения
Когда за Максом закрылась дверь, я достала бабкины книги с антресолей и некоторое время действительно ковырялась в обрядах и ритуалах, пытаясь отсеять те, что точно не укладываются в наши условия, и сузить поле поиска.
Получалось паршиво: тревога, с утра скребшаяся на душе свербежом плохого предчувствия, давила на мозги и не давала сосредоточиться.
Ненавижу свою интуицию, когда она так делает!
Почему нельзя выдавать предупреждения в точных, понятных формулировках?!
Еще и с этим поругалась…
Плюнув на гордость, ближе к обеду я позвонила и устроила ему натуральный допрос на тему безопасности. Дурацкий инквизитор слушал меня вполуха и явно дождаться не мог, когда же я отцеплюсь, — и закончился этот разговор тем, что я просто наорала на идиота и не отстала до тех пор, пока он не пообещал следить за спиной.
Легче не стало — тревога не унималась.
Зло выдохнув, я снова взяла телефон:
— Алло, Лен? Как у тебя дела?
— Здравствуйте, Ксения Егоровна. Все хорошо, спасибо.
Хорошо-то хорошо, но судя по голосу — ее только что асфальтоукладчик переехал.
— Что вы хотели, Ксения Егоровна?
— Что у тебя с голосом?
— Не ваше дело, Ксения Егоровна. Если у вас все…
— К тебе стажерка вчера приходила?
— Дина? Больц? Да, приходила, я ей все показала, толковая девочка. А что такое?
Ну, нужен же мне был предлог, чтобы позвонить своему продавцу в воскресный день. Не могу же ей прямо сказать «Интуиция беспокоит!» Поэтому:
— Она контакты оставила?
— Да, конечно.
— Продиктуй мне ее номер.
— Алло, Дина.
— Здравствуйте, Ксения Егоровна! А мы вчера с Леной меня переехали!
Голос из трубки фонтанировал радостью. В мой мрачный, серый день столько позитива не помещалось.
— Лена в общежитии договорилась, и мне комнату сдали! За копейки! Ой, Ксения Егоровна, тут так хорошо!
Ага, после двух лет жизни вчетвером в однушке — еще б не хорошо. Боже. Я чувствую себя вампиром, которого насильно тащат на солнце.
— Ты про предупреждение от инквизиции знаешь?
— Да, знаю, мне мама сказала, но вы не волнуйтесь, Ксения Егоровна, я все равно в понедельник на работу выйду!
Вот именно теперь я и начала волноваться.
— Отставить, — мрачно скомандовала я. — Аванс я тебе переведу, и сиди в своем общежитии ровно, поняла?
— Ну, я подумала…
— Знаю я, что ты подумала, — не удержалась я от сарказма. — И даже знаю — чем именно! Все, сидеть и ждать, пока Орден не даст другую команду, поняла?
— Поняла, Ксень Егорна!
— Ну и слава богу… До свиданья.
— Алло, мам. Ну как вы? — я держала трубку с некоторой осторожностью.
— Ага. Объявилась.
Ядом из ее интонаций можно было выморить небольшое государство вроде Люксембурга или Ватикана. Или на месяц загнать на больничные койки все население какой-нибудь страны покрупнее, вроде Франции.
— Мам, ну не начинай, а? — заканючила я. — Вот только нотаций мне и не хватало, и так на душе кошки скребутся!
Мама уложила в одно длинное предложение меня, мою бабку, недовыданные мне в детстве розги и кошек, скребущихся на моей душе, а также сложные отношения, в которых мы все между собой состояли.
Потом помолчала — и я прямо видела, как она свирепо раздувает ноздри — и буркнула:
— Нормально мы. Катерина твоя осваивается. Выдала ей орденский устав для ведьм — пока зубрит. Потом объясню, как правильно его нарушать, чтоб не попадаться…
— Мам… вы там приглядывайте друг за другом, ладно?
— Кто бы говорил, — фыркнула маман. — Сама-то что?
— Не-не, я тоже берегусь! — заверила я. — Из квартиры — только под охраной Ордена!
Прощались мы долго и неохотно, клятвенно заверяя одна другую в собственной осторожности.
Беспокойство не отступало.
Из опрошенных респондентов наиболее сильное беспокойство вызывала именно Ленка.
Максим — мальчик самостоятельный, опытный, к тому же с заряженным под завязку защитным орденским артефактом. Динка сейчас, на волне благодарности, готова смотреть мне в рот и, раз ей сказано «Сидеть!», будет сидеть до отмены приказа. Катерина и вовсе у мамы, а рядом с мамой — папа. Магия магией, а мужик с топором — это всегда мужик с топором.
А вот Лена… У Лены голос был пожеванный.
Что ж, исполним номер на бис.
— Алло, Лен?
— Здравствуйте, Ксения Егоровна, — с обреченностью раненого животного отозвалась Тёмина.
— Лена, — бодро выкатила я заготовленную причину для звонка, — я Динкин номер случайно потеряла. Дай еще раз?
— Подождите. Сейчас я скину…
И, пока Тёмина ковырялась в настройках попискивающего телефона, озвучила настоящую причину:
— Лена, мне не нравится твой голос. Что случилось?
— Да ничего не случилось! Все в порядке! Просто из клиники позвонили! Онкология у меня! И жить мне негде!
От неожиданности я икнула: Шипурина что, с ума сошла? На кой черт она ей это сказала?! Мы же договаривались всё решить по-тихому.
— Лена, Лена, стоп, какая клиника, сегодня же воскресенье!
— Ну, вам же это не мешает! — ядовито отозвалась моя сотрудница, и я даже слегка смутилась.
Ну, в самом деле, я же из благих побуждений!
— А как вышло, что результаты так быстро пришли? — осторожно уточнила я.
— Платная медицина демонстрирует чудеса клиентоориентированности, — вздохнула Леночка. — Доктор сказала, результаты пока предварительные, нужно полноценно обследоваться, но не затягивать ни в коем случае. Она, собственно, потому и позвонила: говорит, место есть на ближайшие дни, и… Чтоб не ждать.
— И что ты решила?
— А что я могла решить, — устало отозвалась она. — У меня денег нет, а Коля сказал, что… — голос Ленки пресекся, она несколько раз прерывисто вздохнула, выравнивая его, и продолжила: — сказал, что от меня одни траты, я сижу у него на шее, и вообще, нехрен. Потому что они там все придумали, только бы денег вытрясти, а я, дура, ведусь. Так что, наверное, буду обследоваться в общем порядке, бесплатно.
Разжать зубы. Ксюша, разжать, я сказала!
Вдох носом, выдох через рот, дыхание размеренное, ровное.
Ты никого не собираешься проклинать — ты прекрасно помнишь, кто живет у тебя под боком, и вчера убедилась, какая у него чувствительность. Ты спокойна, ты абсолютно спокойна!
…а что корпус телефона стиснула так, что костяшки побелели, — так это ерунда и пройдет.
Медленно, практически по одному пальцу, расслабив руку, я с подчеркнутым спокойствием выдала:
— Лен… Лен, давай, твоего Колю аккуратно в подворотне пришибут? У меня есть правильные знакомые, в лучшем виде сделают. Или вот ствол нехороший можно у него найти… Я не шучу, Лен. Вот вообще не шучу!
Ленка молчала. Ей было не до моих кровожадных планов: она стояла на краю пропасти, смотрела вниз и понимала, что на этом обрыве она совершенно одна, без близкого человека.
Молчала и я.
Тем удивительнее было услышать третий голос в нашем диалоге:
— А почему нельзя от него просто уйти?
— Дина? — растерялась я.
И Ленкин изумленный голос смешался с моим:
— Ты что здесь делаешь?!
— Понятия не имею, — бодро отрапортовала Дина Больц. — Это же вы с Ксень Егорной меня в конференцию пригласили! Я решила, что, раз пригласили — наверное, что-то имели в виду, вот и жду молча.
— Это новый телефон, я, наверное, случайно, когда твой номер искала для Ксении Егоровны, никак не разберусь, дурацкие навороты, столько функций…
— Воу! — обрадовалась Динка. — Новый телефон? Крутой?
— Да, — тускло отозвалась Лена. — Очень. Коля подарил…
Динка, осознав, что эта тема так себе, резко вернулась к предыдущей:
— Так почему от него нельзя просто уйти? Но если нельзя — то можно ему домогательства к несовершеннолетним устроить. Несовершеннолетняя есть, домогательство организуем!
Я безмолвно размышляла, как объяснить молодой ведьме в возрасте «Магия рулит!», которая жаждет творить добро во имя Луны, почему нельзя подставлять людей с помощью колдовства направо и налево.
Ситуация осложнялась тем, что я и сама не очень-то хорошо это понимала, так что основным аргументом в моей педагогической беседе, скорее всего, станет: «Потому что Инквизиция!».
— Дурные вы какие-то обе, — отстраненно-обалдело пробормотала Ленка в телефон. — А я и так — ухожу. Потому и жить негде…
Ленкин голос дернулся, скакнул вверх, и в нем отчетливо зазвучали стоящие в горле Тёминой слезы.
А Шипурина, между прочим, сказала — «беречь себя».
— Лена, — вмешалась я, — слушай, а может, ты сегодня у Дины переночуешь? Это же общежитие, мало ли кто там в соседях… А так и тебе есть где переночевать, и мне спокойней будет, что все увидят: девочка живет не сама по себе, и за ней есть кому присмотреть. А в понедельник уже будешь искать жилье. Я знакомых потрясу…
На минуту кольнуло тревогой: может, разумнее было бы позвать Ленку к себе?
Если бы не Макс, я бы, пожалуй что, и позвала — несмотря на всю мою нелюдимость. Но инквизитор на постое на корню рубил этот вариант. Все же будет достаточно сложно обосновать обычному человеку нашу бурную, но плохо объяснимую деятельность.
К тому же за Больц действительно надо присмотреть — хотя бы первое время: как бы не пошла в разнос. Да и Ленку, на самом деле, не стоит сейчас оставлять одну, а с Диной ей будет комфортней, чем со мной…
Но все равно — а не зря ли я свожу этих двоих на одной жилплощади?
Динке, к счастью, мои сомнения были неведомы:
— Точно! Поможешь мне обжиться! — с лету уловила она мою идею. — Я ж подросток, я сама не смогу! А здесь такой срач — просто ужас! Поможешь?
— А что там надо делать? — растерялась Тёмина.
— У-у-у! Вещи разложить, шкаф с кроватью передвинуть — ну как я сама? Обои! Обои надо поклеить!
— А зачем обои?
— Как — зачем?! А как жить-то?! Так что, придешь?
И Ленка засмеялась, негромко, но очень искренне:
— Приду. Спасибо!
— Вот хорошо! — возликовала Дина. — А то мне в магазине вино не продают, говорят, восемнадцати нет!
— Но тебе же действительно нет!
— Ай, Лен! Ну лучше с тобой, под присмотром, чем потом сама за гаражами, верно?
Я осторожно отключила телефон: дальше они и без меня разберутся.
Это что, об этом мне орала интуиция?
Звонок с незнакомого номера раздался почти сразу же.
— Алло? — подобралась я.
В трубке раздалось шипение и треск, а потом сквозь него я сумела разобрать голос Макса:
— Можешь приехать? Тут труп.
И снова шум и заикание, через которые пробивались только отдельные слова и их обрывки — а потом и совсем связь оборвалась.
Я торопливо набрала высветившийся номер — занято. Еще раз — опять занято.
Так… а не может ли выйти так, что мы сейчас усиленно друг другу названиваем?
Усилием воли я прекратила попытки дозвониться и даже убрала от телефона руки — во избежание.
Помогло: входящий звонок с неизвестного раздался почти сразу же. Я торопливо приняла вызов — чтобы сполна насладиться «пш-ш-ш!», невнятным бормотанием и, внезапно, вполне отчетливым Максовым усталым: «Ну твою ж мать!».
— Алло! — радостно завопила я. — Я тебя слышу, говори!
Но поздно — соединение уже прервалось.
Следующий вызов не удалось даже принять — сорвался в момент соединения, а еще один снова принес улов из ошметков слов и бормотания.
Мой звонок прошел лишь единожды и ничего, кроме шипения, не дал.
Потеряв терпение, я рявкнула в трубку:
— Пиши!
И продублировала это послание капслоком в сообщении.
Ответ от Макса пришел через несколько минут, за которые я успела поседеть.
«Миргуна взяли, но я расколотил телефон. Ты нужна, собирайся. Наши тебя заберут через десять минут. Машина красная ауди номер 647».
Я торопливо набрала текст:
«С собой что-то нужно? Что у вас со связью? Я не могу дозвониться!»
Подумала и щедро добавила восклицательных знаков, подчеркивая свое волнение.
«Нет, просто посмотришь, как прошлый раз, — прилетело мне в ответ. — Мы в районе Чертышевки, тут со связью какая-то дыра».
У-у-у! Чертышевка — это многое объясняет. Со связью там действительно… Дыра.
Я снова попыталась дозвониться, но трубка упорно плевалась мешаниной из Максовых слов, и я сдалась.
«Так убивал Миргун?»
Максово «Да. Не могу говорить. На месте увидишь» заставило угрызнуться совестью.
Люди работают, а я…
Тревога скручивала в узел внутренности, интуиция ором орала, что Миргун — не единственная опасность в мире, но категорически отказывалась прояснять, кто под ударом.
Я? Макс? Ленка, которая все-таки решилась уйти от упыря?
Будь у меня хоть малейший талант к предсказаниям — плюнула бы на ограниченность во времени и попыталась бы бросить кости или разложить карты. Да хоть кофе спить!
Но хоть это мне и не дано — кое-что я все же могу.
Тяжелые слова ложились на плечи, стекали на пол. Колдовать было тяжело: давал о себе знать резерв, слитый в медальон Соколова, но я упорно тянула и тянула нить силы, сворачивая ее в защиту от всего, что мне известно, — включая сонный газ.
Это, конечно, не панацея, но, когда от беспокойства ломит зубы и стучит в висках, никакие предосторожности не будут лишними.
Выходила из квартиры и спускалась по лестнице осторожно, внимательно вслушиваясь в окружающее пространство. И потому давнего знакомого учуяла на подходе.
Вот, значит, кто собирался явиться по мою душу.
Хорошо, что я была готова.
И я поспешила выйти на улицу, чтобы не оказаться с ним наедине в ограниченном подъездном пространстве.
— Ты!
А вот Ленкин упырь явно предпочел бы обойтись без свидетелей — и потому не удержал восклицания, когда подъездная дверь толкнула его в грудь.
Я торопливо шагнула вперед и в сторону, поближе к старушкам на лавках, пользуясь тем, что он отшатнулся.
— Слушаю вас, — бросила холодно.
«Как бежала руда-кровь по жилам», — пальцы шевельнулись, помогая силе сложиться в нужный узор.
— Ты, тварь! Это ты моей Ленке голову задурила, — ощерившись, негромко выдал упырь.
Он наступал медленно, надеясь испугать меня.
Но у меня были другие планы.
«Как спешила жива красная по телу»…
— Я тебе, мерзота жирная, ноги выдерну, поняла?
— Уходите! — колдовать и одновременно развернуто дискутировать тяжело, поэтому я придерживаюсь рубленого стиля.
И не добавляю «Пока своими ногами ходишь».
Но, видимо, упырь что-то читает по моим глазам, а может, ему просто необходим страх жертвы для решительных действий, потому что тон он хоть и не сбавил, но переть на меня буром перестал:
— У нас семья, ты поняла? А таким, как ты, завистливым стервам лишь бы все перегадить!
«Как бежала резво по веночкам»…
— Уходите, — холодно отвечаю я, не пытаясь ни оправдываться, ни доказывать, что он не прав.
Если он успеет уйти до того, как я дочитаю заклинание, — значит, повезло.
Если успею я… Инсульт — штука неприятная. И ни один дознаватель не посмеет поставить мне в вину то, что я защищалась.
Я почти надеюсь на то, что он останется, а еще лучше — нападет. Цинично, но это избавило бы меня от кучи хлопот с Тёминой. Но у таких, как этот упырь, чутье звериное.
И он, бросив напоследок:
— Не лезь к моей жене, тварь! — и плюнув мне под ноги, уходит.
И бабки у подъезда провожают его взглядами, а я приваливаюсь к стене.
Некоторое время просто наслаждаюсь жизнью. А потом начинаю по ниточке, по петельке распускать почти готовое проклятие.
Мне оставалась одна строчка, чтобы убить человека.
Человек, конечно, так себе, дно, а не человек, но челюсти мне свело судорогой.
Красную ауди инквизиции с заветным номером я заметила, стоило ей только остановиться на въезде во двор, ибо ждала ее с нетерпением: пусть упырь и ретировался, но у меня в голове все крутились мысли о том, что такие, как он, ненавидят проигрывать и что у бывшего сотрудника органов запросто может иметься оружие…
В машину я села с огромным облегчением: напряжение и тревога выматывали.
— Здравствуйте, Ксения Егоровна! Пристегнитесь, пожалуйста. Ремень заедает, давайте помогу…
Я потянулась к ремню безопасности и уже не успела отреагировать, когда в шею меня вдруг что-то ужалило и все тело скрутило острой, судорожной болью — а потом на сознание навалилась плотная темнота.