44

Александр

Женя выходит из ванной.

Я уже одет. Первым делом Пса иду выгуливать в овраге за домом. Недолго, даже побегать не даю, лишь бы свои дела скорее сделал.

Сегодня день вне распорядка: я забил на тренировку, спал аж до восьми, присунул моей горячей девочке по-быстрому.

Зашибись утро. Если бы не тяга к никотину. Внутри сосет. Курить охота, что просто пиздец как.

Когда возвращаемся, постель уже убрана. Исполняя Женин вчерашний наказ, достаю из кладовки пылесос. Пёс шарахается от его звука и угарно выскакивает из комнаты. Потом садимся с Мишкой новую железную дорогу собирать. До кучи сооружаем из конструктора туннель и запускаем состав.

— Вот как теперь ему кашу варить? — к нам заглядывает Женя. — Разве усадишь?

— Вари, усадим, — потянувшись к Мишке, треплю его по светлым, будто выгоревшим на солнце, волосам. — Железнодорожникам с утра надо как следует поесть, да, Миш?

Тот кивает, перемещаясь на коленях по ковру за поездом, мол, да-да, конечно, только отстаньте и дайте поиграть. Пёс рядом дурачится, развалившись кверху брюхом с видом “я ласковый и нежный зверь” и демонстрируя всем свои волосатые яйца.

— Ну смотрите, железнодорожники, — недоверчиво усмехается Женя. — Миша, умываться надо, — напоминает сыну.

— Умоемся.

Сам еще не умывался.

С этой мыслью поднимаюсь и захожу в ванную, чтобы отлить, почистить зубы и побриться.

В ванной, которая иногда служит нам с Женей траходромом, очень влажно. В воздухе висит пар. Пахнет Женькиным шампунем. Раковины здесь нет, и я опускаю бритву на дно ванны под струю горячей воды. Поворачиваюсь за пеной. Однако в последний момент моя рука меняет курс. Тянусь к запотевшему зеркалу и вывожу на нем пальцем: С+Ж=

Ухмыльнувшись под нос, уже собираюсь стереть этот детский сад, да так и оставляю. Рука не поднимается. Вот тебе и детский сад.

После водных процедур ощупываю карманы своей джинсовки, отпихиваю ногой неразобранную сумку, толкаю в рот подушечку “Орбита” и снова на сумку смотрю, вспомнив о конверте.

Достав его, пихаю в задний карман джинсов, захожу к малому и предупреждаю:

— Начальник поезда, скоро завтракать. Умываться пошли, — зову его. Мишка хмурится, и я тверже проговариваю: — Бегом зубы чистить.

Явно не желая прекращать игру, он все же встает и шагает в ванную. Открываю ему воду и фигачу пасту на щетку.

— Ты сам или как?

Нет у меня по этому поводу особых инструкций. Мишка забирает щетку и толкает себе в рот.

— С каких пор ты жуешь жвачку? — к нам Женя заглядывает и перехватывает у сына щетку.

Я зависаю и ловлю себя на том, что так активно работал челюстями последние минуты, что скулы свело. Бессознательно организм пытался получить хоть какой-то допинг.

А я думал, что не подвержен зависимости. Вот же зараза!

— Курить бросаю, — признаюсь, разминая жвачку зубами. — Пару дней нормально было, не вспоминал даже, а теперь вот уши пухнут.

— Я в тебя верю! Держись, Саш! — подбадривает Женя.

— Держусь. Самому надоело. Дыхалку нагнул то… — проследив за Жениным взглядом, умолкаю на полуслове. Она смотрит на уже помутневшую и потекшую, но вполне разборчивую надпись на зеркале. — А… Да… Это… Мое творчество.

Женя, почему-то, смеется. И Мишка, глядя на нее, тоже.

— Я дико извиняюсь, но это не сердце, а попа, — на последнем понижает голос до интимного шепота, чтобы только я услышал.

— Сердце, — настаиваю и тоже одними губами говорю: — Попа – это мои способности к рисованию.

— Мне нравятся все твои способности, — застенчиво улыбается.

— Прямо-таки все? — взглядом топлю.

— Все, Саш. Всё в тебе.

За ребрами случается короткое замыкание: я вспоминаю слова, которые Женя прошептала мне ночью. Вернее, даже не вспоминаю, а только сейчас осознаю, что именно слышал сквозь сон.

— И в тебе – всё, — отбиваю максимально популярно.

Втыкаю, серьезно. Внутри какой-то блок на три заветных слова. Помню, с какой легкостью говорил их одной девушке когда-то, а она говорила их мне… И сколько веса было в том? Выходит, что не так уж и много? Выходит, что просто словами оба разбрасывались?

Я знаю, что с Женей не так… Но сейчас сказать ей “то самое” – не право, а привилегия. А покуда не станет правом, стремно трепаться.

Болтать – не мешки ворочать.

Смущенно опустив глаза, Женя заканчивает чистить Мишке зубы, потом просит его продолжить, как показывала, отталкивается от дверного косяка и возвращается на кухню, где к ней вскоре присоединяюсь.

На плите свистит чайник. В сковороде под крышкой что-то жарится. В кастрюле бурлит рисовая каша.

— Что читаешь? — подхватываю с подоконника книгу в мягкой обложке.

— Зашла в книжный, — Женя оглядывается, продолжая помешивать Мишкину кашу. — Спецлитература.

— “Методики запуска речи у неговорящих… — читаю с обложки. — И что там за методики? — открываю где-то посередине, а сам на Женю смотрю.

— В принципе, я многое уже делала, — отвечает она. — И лепим мы, и конструктор ты ему купил, и во что только не играли, и карточки, и лото… И вот там есть… — она тянется и забирает у меня книгу, листает и зачитывает: — Создание ситуаций, где ребенку нужно выразить желание или выбор. Например, я его спрашиваю, что он хочет: яблоко или банан, — поясняет.

— Стимулировать, — киваю. — Понял.

— Да. Пальцем-то он все показывает, если на картинке, а вот так, чтобы сказать… — Женя тревожно вздыхает. — Скорее бы с ним логопед начал заниматься. Там же и речевая гимнастика, и дыхательные упражнения. Я все равно не смогу правильно, я же не специалист. Но это только с октября, сказали. Сначала диагностики у них всякие.

— Можно ведь нанять, ну… — жестом докручиваю: — дополнительно. Смысл ждать, пока они там раскачаются в садике и потом лишним не будет.

— Да я даже не знаю, где найти логопеда, Саш, — теряется Женя.

— Узнаем. Найдем, — не вижу в том проблемы.

А вот она…

Гасит пламя под кастрюлей и отрешенно продолжает болтать ложкой разваренный в молоке рис.

— Жень? Что случилось? — касаюсь ее руки, вынуждая выпустить ложку из пальцев.

— Я же… — неуверенно начинает. — Я же спросила в книжном, где можно посмотреть эти шифры… Ну… диагноз, который ему написали. Есть такой справочник. МКБ. И там я нашла.

— И что там? — напряженно поднимаю брови.

— Под вопросом то, что было – это расстройство аутистического спектра, — совсем упаднически выводит.

— Нет у него никакого расстройства, — отрезаю громче, чем следовало бы, и продолжаю уже мягче: — Он нормальный пацан, шустрый, может, упрямый слишком, да, пока молчит, но он же все понимает. Ты это знаешь. И я это знаю. Пусть они нахрен идут со своими диагнозами. А логопеда мы найдем.

Я снова заглядываю в книгу, бесцельно листаю, хмурюсь, а когда смотрю на Женю в следующий раз, то замечаю, что ее глаза стали влажными.

— Ох, Саша… — она садится на стул.

Молчит, головой качает с самым несчастным на свете видом.

— Да что такое?

Подтянув ногой табурет, опускаюсь напротив.

— Это все я виновата. Я беременная с такими мыслями ходила, Саш… Я же… Я же поздно узнала, уже в конце августа. До последнего не верила. Потом к маме обратилась. Она меня повела… Ну… к врачу и потом про аборт договорилась, я же еще несовершеннолетняя была. А я не пошла. Я просто осталась дома. Я слышала, что это очень больно. Мне было стыдно и страшно. И я не пошла. И потом… Я не хотела… — она начинает плакать, прижав ко рту стиснутую кисть – тихо, но сразу навзрыд. — Я его не хотела… И теперь вот… Это мне в наказание. Но ладно – мне. А ему-то за что? За что, Саш?

Подавшись вперед, обнимаю ее и даю возможность выплакаться. Затихает вскоре, и когда понимаю, что готова слушать, говорю:

— Я даже боюсь представить, с какими ты ходила мыслями. Тебя не за что наказывать, Женя. И ты сама себя не наказывай. Ты умница, Жень. Умница. Ты столько перенесла… Одна…

— Не одна. Дедушка был рядом, — всхлипывает. — Он все для нас сделал. Он и кроватку купили, и коляску… — чувствуется, что теперь уже по деду слезы льет. — И вот… Миша только подрос, а он… А он бы сейчас так радовался… Это я его довела.

— Жень, херню несешь, — строго осаждаю ее, в то же время поглаживая по спине. — Твой дед… Он и не мог по-другому. Такой мощага был. Так любил тебя. Всем бы такого деда.

— Да… А я его как… И все равно… Миша же не виноват! Я не должна была! Он… Он еще в утробе все чувствовал… А я… — задыхаясь, вершит над собой суд.

— Разве ты плохая мать, Жень? Разве ты его не любишь?

— Конечно… Я его очень люблю… Но я не знаю… Мне кажется, что я все вечно делаю не так.

— Ты делаешь всё. Просто – всё. А если кому-то что-то не нравится, пусть займется нахер своей жизнью и воспитанием своих детей! Перестань на себя наговаривать, — уже не прошу, а требую. — Чем это так… — потянув носом воздух, оглядываюсь на стоящую на плите сковороду.

— Ну вот! — Женя подскакивает. Сворачивает газ и поднимает крышку. — Я сожгла наш завтрак. И сковородку испортила, — снова чуть не плачет.

От изрядно подкопченного омлета идет дымок.

Я встаю, забираю у Жени крышку и закрываю все, как было.

— Купим другую сковородку. Сядь, — взяв ее за плечи, усаживаю за стол. — Я сам приготовлю. Завтрак Хрюшки ела когда-нибудь? — переключаю ее с тяжелых мыслей.

— Нет, — с красным носом и заплаканными глазами Женя усмехается. — А как это?

— А сейчас увидишь.

Из духовки достаю другую сковороду – древнюю, как сама жизнь, чугунную, которую хрен спалишь. В дело идет все: вчерашнее пюре, яйца, сосиски, лук и помидоры.

Пока все прожаривается под крышкой, беру с холодильника конверт и опускаю на стол перед Женей.

— Тут деньги. Для матери. Пока часть, — объясняю. — Убери куда-нибудь.

— Саш… Откуда? — нерешительно спрашивает.

— Заработал. Что-то не так?

— Нет… — зажав пальцами кончик носа, она трясет головой. — Хорошо. Спасибо.

— Там пока мало. И частями лучше не отдавай. Потом все сразу. Только возьми с нее расписку. И желательно это при нотариусе сделать, — учу Женю, как ей быть с матерью.

Может, и цинично, но а как с ней еще поступать, с этой конченной теткой, которой хватает совести что-то делить с родной дочерью и внуком?

Да, я психую на Женину, так называемую, мать, потому что никто не смеет так с ними обращаться. И этому больше не бывать.

— Спасибо, Саша… — повторяет Женя.

— Если бы ты захотела, то могла бы оставить себе квартиру. Не без геморроя, конечно, но законно. У тебя ребенок, и ухудшать его жилищные условия опека и нормальный судья бы не позволил. Но я знаю, что ты так не захочешь, — предупреждаю хорошо читаемое на ее лице возражение.

— Дело ведь не в желании, Саш. Я просто не могу. Может, это и не правильно, — она разводит руками, глядя на конверт. — Ну… Не могу я…

— А тащить ребенка в общагу можешь? — вылетает против воли – резко и грубо. — Всё. Извини, — тут же исправляюсь, столкнувшись с прямым и жестким взглядом Жени. — Она не объявлялась?

— Нет. Обиделась, наверное. Я же сказала, чтобы не приходила больше.

— Еще хватает наглости обижаться, — снова не выдерживаю.

— Не у всех такие матери, как у тебя, — без упрека тихо произносит.

— Я понимаю, — тоже смягчаюсь. Ведь Женя за мать от меня огребать точно не должна. — Проблема решаема. Если появится и опять поднимет вопрос, скажешь, что деньги будут, — повторяю то, на чем сошлись в прошлый раз.

Вижу, что Женьке все это не по душе – моя поездка, недомолвки, конверт.

Но как сказать, на что я подписался? Вроде, и криминала никакого нет за мной, а чувствую себя преступником. И как признаться в том, что мне это понравилось – дикий адреналин, крики толпы, ощущение полной, мать ее, свободы.

Впрочем, не сказать, чтобы мой первый бой на воле был очень зрелищным и долгим.

Клетка. Правил нет. Действуй, как хочешь.

На зоне я быстро отучился биться по правилам, когда мне один вертлявый дрищ с головы сразу в нос зарядил. Но на хитрую жопу найдется и хуй с винтом. Больше дрищ со мной махаться не выходил.

И теперь, вероятно, за один выход я набрал себе фанбазу, когда с ноги потушил противника, предварительно разогрев мужика его же неуклюжими промахами.

А по морде я реально во время спарринга с пацанами-боксерами получил. На дружественной ноте, так сказать, в целях тренировки и налаживания контактов с “коллегами”. Так что ни Жене, ни матери тут не соврал.

Не хочу им врать, самого коробит, но еще меньше хочу втягивать в эту тему своих близких. Потому что то, что я делаю в клетке, не заслуживает уважения. Это не спорт, а ребячество и глупость. Ни к чему им лишние волнения. Обе натерпелись.

Вопрос: как долго я смогу держать все в тайне?

— Всё. Не переживай… — тормошу Женю за плечо. — Я тебе уже говорил, это надо мне. Это мне надо.

— Спасибо… — послушно кивает.

И это уже ни в какие ворота.

— Заладила… — цокаю. — Давай без этого, а? Мы же вместе, Жень. Какие еще могут быть благодарности?

— Ну а как иначе? — она вжимает голову в плечи.

Наклоняюсь и быстро целую.

— Вот так и никак иначе.

Женя на стол накрывает, но я прошу ее не доставать лишние тарелки. Сковороду ставлю на подставку по центру стола. Псу корм в миску щедро наваливаю.

— Завтрак Хрюшки? Выглядит и правда, как помои, — оценив внешний вид блюда, смеется Женька.

Выглядит... да.

— Ну спасибо, — и самому смешно. — Слышь? Я тебе сейчас дам "помои"! — по заднице ее слегка шлепаю.

Наблюдаю, как она конверт в шкаф убирает, туда же, куда я вчера коробки от мобильников запихал. Я знаю, что там у нее лежит. Бегло прочитал, машинально. Но я ничего не говорю.

Во-первых, Женя приняла конверт, и эти бумажки все еще находятся в шкафу, а не там, куда она планировала их деть.

Во-вторых, она только проплакалась, и я не хочу снова портить ей настроение.

И, в-третьих, у меня от любимой тоже есть свои секреты.