54

Евгения

Руки у меня сами собой опускаются.

Человек умер. Но лукавить не стану, какого-то особого сожаления по поводу его кончины я не испытываю. Впрочем, и смерти я ему не желала.

У нас с Павлом были своеобразные взаимоотношения – мы всегда через маму “общались”. Я ему сигареты, продукты и выпивку передавала, а он мне передавал “приветы”. Конечно, единственная причина, по которой я что-то делала для него, заключалась в том, чтобы он маму не выгнал из своей квартиры. Иначе она бы пришла жить к нам. Вот как теперь...

— Когда? — спрашиваю, потирая себя между грудей.

Нехорошо стало.

— В понедельник прошлый. Цирроз у него был... Так мучился... Девять дней сегодня. — Мама разувается и вешает куртку, успев между этим подцепить пальцами и потрогать мой новый плащ. — Дочка его пришла вчера… Алёна… — оглянувшись, убирает назад отросшие с проседью волосы. Видно, что она давно не обновляла стрижку и не красилась. — Сказала, чтобы я квартиру освободила. Она сдавать будет. Ну а мне теперь куда? — руками разводит, избегая прямо смотреть на меня.

— Понятно, — я ловлю себя на том, что наматываю на кулак полотенце, как это, знаю, делает Саша с боксерскими бинтами.

Не хочу злорадствовать, конечно. Но вот же как… У кого-то дочери не церемонятся.

Мама толкается в комнату и спрашивает:

— А Мишка где?

— Гуляет, — твердо встречаю ее растерянный взгляд.

— С кем?

— С моим мужем.

— Ты замуж вышла? — так удивляется, что рот раскрывает.

— Да.

Уже понимаю, что ни на какую регистрацию приглашать маму не стану. Вот сейчас увидела ее и поняла, что не позову. Нечего ей там делать, как мне нечего было делать в ее жизни.

Это не касается квартиры, и я вовсе не мщу, я просто четко осознаю, что дальше буду без нее и Миша тоже.

Зачем ему бабушка, которая за два месяца даже ни разу не навестила его?

Зачем мне мать, которой я стала нужна только тогда, когда ей хвост прижало? Да и то не я, а дедушкина квартира.

Зачем она нам?

— Так значит у Олега нет своего жилья? — скептическим взглядом комнату обводит, задерживаясь на Сашиной футболке, висящей на стуле.

Кому что, а вшивому баня.

Я качаю головой, наблюдая, как она проходит дальше и осматривает комнату.

Думаю, не слишком ли она спокойна и любопытна для скорбящей? Почти десять лет со своим Пашей прожила “душа в душу”, сколько раз с синяками от него приходила, но возвращалась обратно. Значит, что-то тянуло туда… Бутылка, наверное…

И раз на горюющую вдову мама не тянет, я с ней миндальничать тоже не собираюсь.

— Я давала тебе деньги, чтобы ты платила за такси, — припоминаю претензии, которыми вчера огорошила меня Настя. — А ты меня обманывала и выставила черт знает кем перед его семьей.

— Ну… Было как-то… Я забывала… Он не напоминал… — неуклюже выгораживает себя.

— Да не ври! — повышаю голос. — Все я знаю!

— И что теперь? — мама ощетинивается. — Вы же поженились с Олегом. Такой мелочный, что ли? Не ожидала от зятя, — с укоризной выводит.

— А я не с ним, — рублю, чтобы развенчать уже ее нелепое заблуждение.

— А с кем? — хмурит тонко выщипанные брови.

— С Сашей Химичевым.

У мамы шок на лице, а следом – явное пренебрежение проявляется.

— С этим? С Танькиным? — она брезгливо косится на стену, за которой квартира соседей располагается. — Когда он вышел?

— Летом.

Хмыкнув, мама на диван опускается и с каким-то даже превосходством, что ли, закидывает ногу на ногу.

— И прям жениться ему приспичило? — поддевает тоном.

— А тебя в этом что-то не устраивает? — огрызаюсь, скрестив руки на животе.

Она опускает взгляд на мой новый фартук.

— А у тебя пузо растет опять, что ли? — отбивает цинично.

Хочу сказать: "Не твое дело". Но грудь распирает горькой застарелой обидой.

Вспоминаю, как мама меня чихвостила, когда я ей призналась, что беременна.

И, получается, если бы я сейчас Сашиного ребенка носила, она бы точно так же отреагировала – презрительно и злоехидно.

Я молчу. В глазах жжет. Изо всех сил стараюсь не расплакаться.

Ну почему? Почему я не заслуживаю ее, если не любви, то хоть какого-то понимания? Ведь ее безразличие хуже ненависти… И я, кажется, тоже уже ее ненавижу… Мою… маму.

— Ой, дура… — оценив мой понурый вид, она укореняется в своих выводах. — Да он же сиделец, Жень! Брата родного пришиб голыми руками, а ты его к ребенку! Еще рожать от уголовщины собралась! Ой, какая же ты дура!

— Замолчи! — вскрикнув, я бросаюсь к ней. — Закрой свой поганый рот! Не смей так про него! Если еще что-то скажешь в этом духе, я тебя вышвырну отсюда со всеми твоими котомками, поняла?! Ты меня поняла?!

Сжавшись и приподняв колени, мама заученно прикрывает голову руками. И я только теперь осознаю, что занесла над ней кулак. Я подняла на мать руку!

Зажмурившись, выпускаю из глаз несколько обжигающе-кислотных капель.

Да что я делаю?.. Господи… На кого я похожа?

Мне больно дышать. Словно пьяная отшатываюсь в сторону, и сама не понимаю, как опускаюсь на противоположный конец дивана.

— Извини… — у меня дрожат губы.

Я столько всего хочу ей сказать – высказать, но не могу. Слова застряли в горле, которое ощутимо саднит после того, как я сорвала на нее голос.

А еще, мне кажется, что сейчас наступил какой-то переломный момент, и если я продолжу катить на нее бочку, то всё – для нас обеих пути назад не будет. И я молчу, глотаю слезы и вновь подальше заталкиваю свои детские обиды.

И мама чувствует, что я дала слабину.

— Вышвырнет она меня… Да это я тут хозяйка… Я права имею, и стращать меня не надо… Устроились! На всем готовом! — ее интонация все больше обретает силу и уверенность.

Глядя на свои руки, сжимающие подол фартука, я улыбаюсь. Неосознанно. Моя психика сама включает этот защитный механизм.

Что ж… Она не оставляет мне выбора.

Я утираю слезы и тоже шагаю за черту.

— Я тебя не стращаю, — вывожу так взвешенно, как только могу. — Но мы с Мишей тут тоже прописаны. Я за все плачу. Я тут хозяйка.

— Судиться станешь? — понимает, к чему веду.

— Хочешь, чтобы до этого дошло? — огрызнувшись, жгу ее взглядом.

— Это он тебя научил? — прищурившись, выдвигает предположение – по себе, видимо, судит. — Уркаган этот? — Я молчу, и она сама с собой соглашается, активно кивая: — Он… Он… Да он же конченный! Разве кто нормальным оттуда возвращается? А это еще боксер бывший. Вообще мозги отбитые! Запудрил тебе голову, лапши навешал, а ты и рада! Квартиру, наверное, решил оттяпать, тварюга! Ты документы на квартиру проверяла? Все на месте?!

— Господи, мама, — я истерично смеюсь в голос. — Ты бы себя послушала только.

— А что я не так сказала?! — ее задевает мой смех. — Если своего ума нет, так хоть мать послушай!

— Ты издеваешься? Слушать тебя? Мать? Ты вспомнила, что ты моя мать? — я снова прыскаю, но так же быстро злое веселье покидает меня. — Скажи, зачем ты меня вообще на свет родила?

Апатично смотрю на нее, сидящую в каком-то метре, но такую далекую и чужую женщину.

— А ты своего… зачем? — что-то мелькает в ее взгляде. Стыд? — Я хотя бы от мужа… — и она его прикрывает. — А ты…

У мамы свои защитные механизмы. Лучший – нападение. И я поступаю аналогично.

— А ты?! — вскочив, ору на нее. — А ты?! От мужа! А толку?! — верещу во всю глотку.

Мама снова вся сжимается, опасаясь, что я ее поколочу.

Всерьез боится. Видимо, годы побоев возвели это ее скукоживание в ранг основного инстинкта.

Я отхожу от нее подальше и обхватываю себя руками.

— Ну почему ты такая? Ну почему? Что я тебе плохого сделала? От тебя же никакого житья, ни в детстве, ни сейчас!

— Мне теперь сдохнуть, что ли, чтобы тебе тут хорошо жилось со своим уголовником?! — с красным лицом отбивает.

— Да когда мне хорошо жилось?! — я трясу головой. — Что ты знаешь о том, как мне жилось?! Что ты вообще обо мне знаешь?!

Больше не могу сдерживаться. Мне так больно и плохо, что я начинаю рыдать – бурно, в голос, с надрывом.

— Жень… Женька… Ну… Куда мне? Ну мне-то теперь куда?! Где мне жить? — растерянно сокрушается мама с жалким, затравленным видом.

— Да живи!

Махнув на нее рукой, я выбегаю из комнаты, а спустя еще пару минут возвращаются мои родные любимые…