Глава 20

Лере и самой не нравился метод, к которому пришлось прибегнуть, чтобы усмирить своего неугомонного отца. Но другого выхода не было.

Принципиальность Соломатина в отношении Полевого граничила с узколобостью, а это не только для личной жизни неудобно, это и для бизнеса очень опасно.

Несмотря ни на что, Лера папу любила и была к нему привязана. Открытый с ним конфликт давался ей тяжело, но идти на уступки не собиралась. Она больше не обсуждала с ним свое неожиданное замужество, но не из-за упрямства, а из-за банальной нехватки времени. Была загружена работой и встречалась с отцом только для того, чтобы обсудить какие-то рабочие моменты.

С Алексом Валерия тоже не виделась с похорон. Он занимался семейными делами, в том числе вопросами бизнеса, а она, хоть и стала его законной женой, еще пока не чувствовала себя вправе в чем-то таком участвовать.

Заходя в кабинет отца, Лера ответила на звонок подруги. Хотела сказать, что перезвонит, но не смогла вставить в энергичную Алькину речь ни слова.

— Как тебе новости? Из разряда «А тому ли я дала?», — посмеялась Аля. — Я в шоке просто!

— Ты о чем? — не поняла Лера.

— О, так ты не в курсе еще? Назаров всё твоему Алексу оставил. Он, оказывается, его сын, представляешь?!

Лера в немом ошеломлении застыла посреди кабинета. Алька продолжала делиться подробностями.

Соломатин, увидев такую яркую реакцию дочери на телефонный звонок, оторвался от дел и остановил на ней внимательный взгляд.

— Лёха родной сын Артема Павловича, и он всё ему оставил, в смысле, управление корпорацией. Юлик, конечно, получил приличное состояние, но основным наследником стал Полевой.

— Мне Лёшка говорил, что они заранее знали, что и кому отписано.

— Ни фига подобного. Было закрытое завещание. На оглашении всё и выяснилось.

— Юлик как это воспринял?

— В ах… удивился, в общем.

— Ага, я тоже… ахудивилась, — отрешенно проговорила Лера.

Попрощавшись с подругой, она сразу позвонила Лёшке, но его телефон был отключен.

— Ну, — Соломатин нарушил тишину, — теперь даже мне интересно, что там такого стряслось.

Лера посмотрела на отца и усмехнулась:

— Король умер, да здравствует король. Основным наследником Назарова стал Полевой. Оказывается, он его сын.

— А вот это уже интересно, — Альберт Сергеевич откинулся в кресле, скрестил руки на груди и напустил на себя задумчивый вид.

По большому счету то, что Полевой оказался сыном Назарова, не изменило ситуацию, но слегка изменил соотношение сил. Соломатину было понятно, на чьей стороне окажутся симпатии, если он вдруг ввяжется в войну, и общественности придется выбирать между сильным, преуспевающим, богатым промышленником и таким же сильным, богатым, преуспевающим, но вдобавок к этому еще и смелым, молодым и внешне эффектным бизнесменом.

— Спасибо, папа, — вдруг сказала Валерия, вырывая Соломатина из омута его мыслей. — За то, что нашел в себе смелость исправить свою ошибку, а не как Назаров — просто вписал в завещание.

— Лера, присядь.

Лера послушно села в кресло, понимая, что назревает какой-то важный разговор.

— Ты самое дорогое, что у меня есть, и я тебя очень люблю…

— У тебя еще и сын есть, — напомнила дочь, стараясь, чтоб это не звучало резко. Не хотелось сбить настрой отца, он не часто так откровенничал.

— Его я люблю не меньше. Но он мужчина и может за себя постоять, — пояснил отец. — Знаю, я не часто говорил вам такие слова…

Альберт Сергеевич редко признавался детям в любви. Особенно дочери. Неловко как-то было после тринадцати лет молчания. Будто стеснялся, будто и смысла нет, она ведь всё равно не поверит.

— Чаще ты говорил другое, — припомнила Лера. — Что я сильная, что не должна никого бояться, что всё смогу… Поверь, я это оценила после случая с Беспаловым. Я сейчас не иронизирую. Будь я домашней залюбленной девочкой, я бы не выжила. Кто я сейчас, какая я — это ты сделал меня такой. Только благодаря этому я смогла переступить через всю эту хрень. Просто переступила и пошла дальше. Я ведь Соломатина. Меня же нельзя сломать.

— Ты сильная девочка и всегда была такой. Сила характера только в муках и страданиях познается, мне жаль, что тебе пришлось это пережить. Не смей думать, что я виню тебя в смерти матери и не хочу, чтобы ты была счастливой. Это полная чушь. Скорее, я виню себя.

— Почему?

Соломатин горестно вздохнул.

— Мы никогда об этом не говорили. Сначала ты была мала, чтоб обсуждать с тобой такие вещи. А потом резко выросла…

— Да, так бывает, — улыбнулась Лера.

— Когда твоя мама тобой забеременела, я был на седьмом небе от счастья. А потом выяснилось, что Инга больна, и встал вопрос…

— Или рожать, или лечиться? — предположила Лера, потому что отец тяжко замолчал.

— Да. Она не захотела делать аборт, решила рожать. Тебе не представить, какой это ад — ждать тебя и знать, что в это время она умирает. Я лишь надеялся, что мы родим тебя и успеем полечиться, но мы не успели… Твоя жизнь оказалась ей дороже собственной и дороже наших с Матвеем. Она выбрала родить тебя, а не жить со мной и сыном… Что мне думать? Да, у меня есть ты, но у тебя не стало матери, у Матвея не стало матери, у меня не стало жены… Я в глаза не мог тебе смотреть… Потому что себя винил, жалел, что не заставил ее лечиться. Но как? Насильно аборт сделать, привязать к кровати, обкалывать лекарствами? Вылечил бы ее — не было бы тебя. Какая из этих мыслей правильнее, гуманнее? Что выбрать? Иногда лучше, чтоб не было никакого выбора.

— Сима мне тоже ни слова о таком не говорила.

— Даже не напоминай мне про нее, — раздраженно сказал отец, словно отмахнувшись от самого существования этой женщины. — Зачем она будет тебе это говорить? Вдруг ты проникнешься пониманием. Ей же надо, чтоб ты меня ненавидела.

— Это понятно. Ты забрал меня…

— Я тебя забрал, потому что я твой отец! Она хоть сколько может рогом в землю упираться, я твой родной отец, и закон на моей стороне. Да, поступок мой выглядит не очень, зато мотив чист. Ты моя дочь и должна жить в семье.

— Но ты запретил нам видеться.

— А что бы ты сделала, если бы какая-то баба настраивала против тебя твоего ребенка? Может, не идеальный, но это был единственный выход. Если уж она такая хорошая мать и так тебя любила, чего ж не засунула подальше свой характер и не помогла наладить нам отношения. Тебе и мне. Ради тебя! Зачем надо было всё усугублять? Я твой отец, мы семья, ты всё равно будешь жить со мной. С этим бесполезно спорить. Зачем рассказывать тебе, что ты мне не нужна и я тебя не люблю. Это же она всю эту дурь тебе в башку вбила. Про тебя и про Матвея. Я не мог заменить тебе ни мать, ни Симу. Но я делал всё возможное.

Лера засмеялась, вспомнив те времена:

— Да, ты очень рьяно принялся исполнять отцовские обязанности.

— Я хотел, чтобы ты получила всё, что я тебе недодал. Когда-нибудь ты поймешь, что иногда ребенок должен получить то, что должен, а не то, что он просит. Я старался, чтобы вы с Матвеем получили всё, что могут получить дети вашего положения.

— Ты даже маму нам пытался найти, — усмехнулась Лера.

— Слава богу, что вы уже выросли и мне больше не придется жениться, — поддержал Соломатин шутку дочери. Помолчал и спросил: — А ты что? Зачем замуж вышла, если с мужем не живешь?

— А откуда ты знаешь, что я с ним не живу? Опять шпионишь за мной?

— Нет. Если б ты жила с ним, то узнала бы от него, а не от подружки, что он сын Назарова.

— Точно, — чуть усмехаясь кивнула Лера, признавая логику отца. — Ты же не хотел, чтобы мы были вместе, радоваться должен этому факту.

— Меня это не радует. Я тебя как учил? Если уж заварила кашу, то прешь до конца, а не сруливаешь на полпути.

— Да-да, я помню, — улыбнулась дочь лишь уголками губ. — Кстати говоря, Лёшка с самого начала был против, что мы скрываемся. Это моя инициатива. Не хотела с тобой воевать, заваривать вот такую кашу. Думала, дождусь удобного момента, когда ты будешь готов согласиться с моим выбором.

— Как тут теперь не согласиться. Фартовый твой Лёха. Как там у вас говорят…походу, ты удачно вышла замуж.

Лера усмехнулась, однако сомневаясь, что сам Лёха сейчас считает так же.

— Папа, ты же всегда умел каждый мой промах превращать в достижение. Сделай это и сейчас. Признай, что я сделала невозможное. Примирила тебя с заклятым врагом. И при этом тебе не надо ни к нему идти на поклон, ни своим приспешникам что-то объяснять. Вали всё на меня, мол, это всё дочь, дурилка неразумная, связалась с ним, а тебя не спросила.

— Чего сидишь тогда? Иди, узнай там всё… Как весь из себя благоверный Назаров умудрился сестрице жены заделать ребенка. Расскажешь потом.

— Ты хочешь, чтоб я у Полевого разузнала, а мы потом с тобой посплетничали?

— Именно.

— Ах, Альберт Сергеевич, как можно! — делано изумилась Лера и, оперевшись на подлокотники, поднялась с кресла. — Ладно. Пошла. Как будут новости, расскажу.

***

После оглашения завещания Полевой сразу же уехал домой и выключил телефон.

Назаров его отец. Не дядя какой-то. Родной отец!

Выяснять у тётушки ничего не стал, а собственные предположения, вывинчивающиеся из уставших от передряг извилин, были одно уродливее другого. Алекс не понимал, как ко всему этому относиться и что делать дальше.

Он был подавлен, никого не хотел видеть и ни с кем не хотел разговаривать.

Дома он выкурил две пачки сигарет, выпил полбутылки текилы, и всё ему стало безразлично. Не раздражал даже дверной звонок. Кто-то пытался добиться с ним встречи, но, так как желания с кем-то пообщаться у Полевого не появилось, к двери он не подходил.

Однако гость проявил недюжинную настойчивость.

— Здравствуй, тётушка, — сказал Лёшка, все-таки открыв дверь, и добавил с сарказмом: — А ты точно моя тётя — не мама, нет?

— Алёшенька, я понимаю, что ты шокирован, и хочу тебе всё объяснить. Ты не так себе всё представляешь… — взволнованно начала Ксения Романовна.

— А я никак себе это не представляю и слышать ничего не хочу, — отрезал он. — Раньше надо было объяснять, сейчас мне это не интересно.

Они стояли в пороге, Полевой не отступил, чтобы пропустить женщину в квартиру.

— Так и будешь меня в дверях держать? — спросила она, ёжась под его колючим взглядом. — Может, все-таки впустишь?

— Хорошо, проходи, — нехотя сказал он.

Ксения Романовна прошла в гостиную, сняла темные очки и черный шелковый платок с головы. Сев на диван и сцепив руки на коленях, она ждала, что племянник как-то выразит желание ее выслушать, но Полевой ходил по комнате, как запертый в клетку зверь.

— Юлий в таком же состоянии, но он успокоится и всё поймет.

— Видел его шок, когда завещание зачитали, можешь не объяснять. Такое наследство уплыло.

— Зачем ты так… — произнесла она сконфуженно.

— Можешь не переживать, — сразу сказал он. — Я оформлю отказ от наследства, и твой сын получит, что ему причитается.

— Принять такое решение — твое право. Но Артем Павлович не этого хотел. И я не об этом хочу поговорить.

— А я хочу, чтоб меня все оставили в покое! — рявкнул Алекс, не проявляя к тётушке ни малейшего снисхождения. — Сказал же, передам всё Юлию, и делайте что хотите. Он теперь главный — пусть командует. А я укачу на Бали и буду там дзен ловить!

— Ага, давай, — сказала Лера, входя в гостиную, — вырази свое решительное «нет» наступающему капитализму.

Ни Полевой, ни Ксения Романовна не слышали, как она вошла. Зато Лера, едва ступив за порог, услышала Лёхин рев. После разговора с отцом она поехала домой, переоделась и взяла ключи от его квартиры, которые он снова вручил ей, когда они помирились.

— О, любимая моя пришла, — сказал Алекс, правда без особой нежности в голосе.

Лера посмотрела на него, на ополовиненную бутылку текилы, стоящую на столике, и вздохнула.

— Ты пьяный, что ли? Тебя только недавно из наркотической комы вывели, ты решил в алкогольную впасть?

— Ага, прям с разбега, — посмеялся он. — Имею право. У меня, оказывается, папа умер.

Ксения Романовна сжалась от его слов, как от удара.

— Ты тётушку-то не третируй, ей и так несладко, — сказала Лера с явным неодобрением и присела рядом с женщиной на диван. — Вам плохо? Есть с собой какие-нибудь лекарства? Успокоительное? У тебя есть? — посмотрела на Лёшку.

Он развел руками.

— А мне не нужно, у меня нервы, как канаты.

— У меня есть, — сказала женщина и завозилась, ища в сумке лекарства.

Лера принесла из кухни стакан воды.

Ксения Романовна запила таблетку и засобиралась домой.

— Я пойду. Не буду вам мешать.

— Почему это? Мы еще не всё выяснили. Я так и не услышал основной истории, — не скрывая иронии, сказал Алексей и добавил: — А от жены у меня нет секретов. Если и правда хочешь мне всё рассказать, говори при Лере.

Валерия не стала скромничать, пытаясь оставить их наедине. Поставила стакан с водой на столик и удобно расположилась на диване, приготовившись услышать историю из прошлого.

Ксения Романовна помедлила, явно раздумывая, стоит ли говорить при Соломатиной, но всё же не ушла, начав со вздохом:

— Ты, наверное, думаешь, что у твоей мамы и Артема Павловича была связь, но это не так.

Полевой в ответ посмеялся.

— Мы очень хотели детей, — спокойно сказала тётка, пропустив мимо ушей его издевательский смешок. — Я никак не могла забеременеть и попросила сестру родить мне ребенка. Знаю, звучит дико…

— Более чем, — вставил Алексей.

— У нее всегда были другие приоритеты. Она работала, вела активный образ жизни, потому я и подумала, что сестра точно не привяжется к малышу. Мы обещали ей деньги, поддержку, были готовы выполнить любые ее условия… — говорила вполголоса, то и дело от волнения теребя в руках свой черный платок. — Она согласилась, и мы поехали в Швейцарию. Сделали ЭКО, и всё получилось. А позже так вышло, что я тоже забеременела.

— И вы решили, что теперь я вам не нужен, — сделал свой вывод Лёха.

— Нет. Твоя мама не захотела тебя отдавать, не смогла с тобой расстаться. Материнский инстинкт очень силен. Она привязалась к тебе еще до того, как ты родился. Только женщина может понять, что такое носить ребенка… Разве можно отнять ребенка у матери? Поэтому мы оставили всё, как есть. А когда сестра умерла, естественно, забрали тебя к себе… И растили как своего сына.

Ксения Романовна мельком глянула на Леру, вроде как ожидая понимания с ее стороны, как от женщины. Но Лера никак не отреагировала на этот ищущий поддержки взгляд.

— Ну да, зачем что-то менять… — Полевой продолжал изливать свой сарказм. — Пусть запасной будет. На всякий случай.

— Ты не запасной. Ты его старший сын, и он никогда вас не разделял, — твердо сказала Ксения Романовна.

На Лёшку эти слова не произвели впечатления, и он злорадно рассмеялся:

— Не-е-ет, я не был его сыном. Юлик его сын, а я подкидыш. Племянничек, который всю жизнь был ему всем обязан.

— Это не так… — тётушка снова попыталась возразить.

— Это так. Видимо, я не настолько хорош, чтоб меня сыном можно было назвать. Недостоин хотя бы знать, что у меня есть отец, — сказал глухим от душившей злости голосом.

— Да скажите же ему правду! — не выдержав, вмешалась Лера.

— Я правду сказала, — растерянно проговорила тётушка. — Всю правду, как она есть… Больше мне сказать нечего.

— Другую правду! Не эту сопливую историю о том, как вы хотели детей, а потом не стали забирать ребенка у матери. Правду скажите. Что трус ваш Палыч, — привычно низко и хлестко сказала Лера и перевела взгляд на Лёшку: — Да струсил он, Лёш, смалодушничал. Не смог признаться, что он твой отец. Хотел до самого последнего дня остаться для тебя авторитетом. Благодетелем хотел быть в твоих глазах, побоялся, что ты отвернешься от него, разочаруешься. Боялся он вот таким тебя увидеть и того, что сейчас у вас в семье происходит. Поэтому и не сказал ничего.

Тётушка опустила глаза, не подтверждая эти слова, но и не оспаривая. Когда выразила желание уйти, Полевой не стал ее останавливать.

— Леший, ты ведь знаешь, что в этой ситуации я лучше всех тебя понимаю, — сказала Лера после долгого молчания. — Я точно знаю, что ты сейчас чувствуешь.

— У него была возможность сказать мне правду, но он этого не сделал. Значит, о том, что умирает, он сказал, да еще и молчать попросил. А теперь я должен всё это разгребать.

— А кто, кроме тебя? Юлик? Мы оба знаем, что вот как раз твой Юлик только и способен, что дзен на Бали ловить. И Палыч это прекрасно знал. Так что и речи не может быть об отказе от наследства. Ничего ты подписывать не будешь.

— Думаешь, я ради красного словца это сказал?

— Как раз наоборот. Я уверена, что ты как сказал, так и сделаешь. Поэтому и говорю. Даже не думай. Всё, что отец тебе оставил, — твое по праву рождения. Я уверена, что он и правда вас не разделял. И доверял тебе даже больше, чем Юлику. Потому и рассказал о болезни. Чтобы ты был готов принять всё на себя после его смерти.

Лешка уселся на диван и потянулся к бутылке.

— Тебе пить нельзя. Это не шутки.

— А кого это волнует?

— Меня волнует. Я же твоя жена.

— Если ты жена, какого ж ты хрена тогда дома не ночуешь?

Лера смутилась его обвинительного тона.

— Столько разом навалилось, я, честно, думала, что тебе сейчас вообще не до меня.

— А я разве говорил, что мои семейные проблемы как-то мешают нам жить вместе? Сказки не рассказывай.

— Дело не в тебе, если ты об этом, — тихо сказала она.

— О-о, коронная фразочка, — невесело рассмеялся Лёха. — Давай. Сегодня день откровений. Твоя очередь.

— Что ты хочешь от меня? — агрессивно ответила Лера на его претензии. Всё в ней бунтовало и сопротивлялось этому разговору, тем воспоминаниям, которые он пробуждал.

— Хочу, чтобы ты перестала делать вид, что ничего не случилось. Хочу, чтобы ты сказала, что на самом деле чувствуешь. Что теперь между нами не так? Ты не хочешь быть со мной? Винишь меня, что я оставил тебя? Что?

— Полевой, я тебя сейчас ударю за эти слова. Может, это тебя отрезвит. Мне не нравится, когда ты такой.

— Не нравится — уходи, — сказал он резко.

В установившейся тишине было что-то мучительное и тягостное.

Лера встала и ушла. Полевой остался сидеть взбудораженный и притихший.

Сердце его бешено колотилось. Ждал, когда из прихожей донесется звук захлопнувшейся двери, но что-то громыхнуло в спальне. Вскочив, он рванул туда.

— Если бы хоть что-то из всего сказанного было правдой, я бы не пришла. Ничего не изменилось между нами. Просто я как будто замерзла… и никак не могу отогреться.

Она говорила о том, что ей холодно, но сдирала с себя одежду так, будто задыхалась в ней от жары. Будто и футболка, и брюки, и даже белье мешали дышать.

Он разделся, сгреб ее в объятия и повалил на кровать. Лерку тут же пробрала дрожь. Он стал целовать ее лицо. И шею, и плечи, и грудь. Голодно, жадно.

Что-то острое было в его ласках. Грубое, животное.

Губы целовал — не давая дышать, прижимал к себе голое тело — без возможности пошевелиться.

Их обоих моментально охватила дикая похоть. С головы до ног пронзило острое возбуждение, но в нем крылось гораздо больше, чем примитивное желание получить сексуальное удовольствие. Это была дикая потребность воскреснуть, вылечиться. Они так остро нуждались друг в друге, что поцелуи получались влажные и болезненные. Он прикусил ее губу. Или это она его случайно укусила…

— Ты мне нужна. Никогда так не делай…

Она не успела что-то ответить. Он снова стал целовать ее, и его язык оказался у нее во рту. Ладони скользили по животу и груди. Вжимались в кожу, ощупывали каждую впадинку, словно изучая заново.

Он перевернул ее на живот и поднял на колени. Его грудь прижималась к ее спине. Дыхание обжигало затылок. В ее памяти вдруг всплыла та отвратительная сцена в домике, но длилось это недолго, потому что ни тот мерзавец, ни эти воспоминания были уже над ней не властны.

Только один человек в мире владел ею. Только он один мог заставить забыть обо всем. Только ему она принадлежала и была с ним.

Лера чувствовала его твердую эрекцию, прижавшуюся к ягодицам, но сначала он ласкал между ног пальцами и только потом, когда ее стоны перешли во всхлипы, когда и самому сдерживаться было уже невозможно, Алекс вошел в нее.

Первый же толчок вызвал в низу живота горячий спазм, и Лёшка приостановился, переводя дыхание. Лера застонала, прося не останавливаться, и он снова начал двигаться.

Горячо было внутри. Его стоны смешались с ее стонами, дыхание с ее дыханием.

Каждое его движение вызывало в ней болезненно-острое удовольствие. И еще большую потребность в продолжении. Еще глубже, дольше. Быстрее.

У нее горело тело, горело сердце. Лера не просила его быть мягче. Позволила ему забыться и забыть. О чуткости, о нежности, о безопасности. Он просто трахал ее, брал, как ему хотелось, таким образом устанавливая контроль над ней, над их чувствами, над их отношениями.

И над собой, в конце концов.

Каждый раз, приближаясь к развязке, Алекс выходил из нее, начинал целовать и менял позу. Это продолжалось целую вечность, пока они не покрылись потом.

Когда он кончил, у нее ныли все мышцы в теле.

Но всё было живо, горячо.

Всё дышало.

Они будут в порядке.