Глава 24

Лера не ушла из больницы, пока не добилась встречи с отцом. Только после этого они с Лёшкой вернулись домой.

Наконец закончился этот нелегкий день. Но чем закончится эта ночь, еще неизвестно.

Выйдя из ванной, Лера села на кровать и встряхнула мокрые волосы. На душе было муторно и тяжело. С чего она вдруг решила, что сейчас сказать ему те самые слова будет легче, чем год назад?

С момента, как узнала о беременности, ни разу не курила, а сегодня потянуло. Она взяла сигареты и вышла на террасу. Сев на ступеньку у стеклянного ограждения, глянула на россыпь гранатовых огоньков, раскинутых внизу, и закурила. Холодноватый вкус ментола облепил язык и горло.

Полевой вышел к ней через кухню, держа в руках бутылку красного вина и бокалы.

— Зря ты меня остановил, — сказала она, еще раз затянувшись. — Надо было сделать пару звонков, на уши всех поднять…

— Не надо, — возразил Лёшка. — Он хороший врач, пусть делает свою работу. А то, что с нашим папой сложно спорить, мы и сами прекрасно знаем. Думаю, Соломатин не оставил ему выбора.

— Как они только до этого додумались?

— Жаль, что они не додумались до этого раньше, — сказал Полевой и вручил ей бокал. — С днем рождения. Уже можно поздравляться.

— Я не праздную, если ты забыл, — напомнила она с улыбкой, ткнула сигарету в пепельницу и взяла вино.

— Мы еще в прошлом году нарушили эту традицию.

— Если следовать новым правилам, то ты сейчас должен быть лысый и с дырочкой в боку.

— Я не прочь снова перелезть через какой-нибудь забор, — рассмеялся Полевой.

— Не надо, — она поддержала его смех и отпила вино.

Алкоголь Лера тоже не употребляла с момента беременности. Крепче кофе ничего не пила, хотя грудью не кормила.

Это был первый бокал, который она позволила себе за столь долгое время.

— Стиляга, — потрепала его по влажным волнистым волосам, — прическу отрастил.

— Так я тебе больше нравлюсь? Теперь ты со мной переспишь?

Лера расхохоталась, тоже вспоминая тот вечер, когда он пришел ночью к ней на работу. Принес кофе и сэндвичи, а потом они сидели на лавочке и курили. Полевой признался, что влюбился, накинул на нее свой пиджак, решив, что она замерзла. А ее потряхивало от его близости. Уже тогда она до дрожи его хотела. И уже тогда знала, что, если они встрянут в отношения, им будет очень больно. Так и получилось.

— Пересплю, если ты не остыл, — улыбнулась Лера, допивая вино.

А Лёха не улыбался. Он помнил то тягостное, мучительное состояние, в котором пребывал с первой минуты, как Леру увидел. Он заболел ею, лишился покоя и сна, влюбившись в нее. Всё, чего он хотел, чтобы она была с ним.

Она должна быть только с ним…

— Не остыл, — тихо сказал он, глядя на нее своими пронзительными голубыми глазами. — Еще вчера хотел развестись. Думал, что так будет лучше. Хотел от всего освободиться, а сегодня увидел тебя и понял, что не освобожусь. Не получится. Не будет мне никакой свободы. Никогда. Потому что год прошел, Лера, а я, глядя на тебя, всё так же не могу дышать… Я тогда сказал себе, что ты моя. И ты — моя. Мне плевать на всё. Я могу смириться со всем, кроме твоего отсутствия.

Лёшка резко встал и поднял ее на ноги. Любовь ударила в голову, как выпитое вино, и он горячо прижался к ее губам, снова почувствовав прилив возбуждения.

Столько месяцев он изнывал от тоски и страсти. Любил ее и болел, не имея возможности выразить свои чувства.

Теперь она была рядом, и он не мог ею насытиться. Они вместе были в душе, долго занимались сексом, но снова в нем загорелось дикое желание подмять ее под себя. Оставалось лишь раздеть ее и подчиниться этим чувствам.

Он втолкнул Леру в полутемную спальню и снял с нее сорочку.

— Зачем мы вообще одеваемся? — прошептала она.

— Читаешь мои мысли, — хрипло отозвался он, сбрасывая с себя штаны.

Обычно они занимались любовью при свете, но сегодня он казался лишним. Хотелось только чувствовать. Губы, руки, жар обнаженных тел. Чтобы ничего вокруг не мешало…

Лера обхватила ладонями его лицо и приникла горячими губами к его рту. Он увлек ее за собой на кровать, она погладила его грудь и скользнула пальцами вниз, задержавшись на шраме. Прервав поцелуй, она провела по нему языком.

Лёшка замер, рвано вздохнув.

— Я люблю тебя, я так скучала… Я жить без тебя не могу, слышишь… — шептала она, целуя его живот.

Полевой едва дышал, дрожа от возбуждения. Его член стал твердым как камень еще до того, как она к нему притронулась. До того, как коснулась его языком.

Лера медлила, дразнила ласками, доводя до сумасшествия, весь смысл которого сводился к страсти бесконечного движения, управляемого не разумом, а древними инстинктами: похотью, любовью и желанием обладать.

Он глухо застонал, его рука нетерпеливо легла на ее затылок, вцепляясь в волосы и прижимая к себе. Она сводила его с ума своим языком, зная, как ему это нравится. Хотела, чтобы он кончил у нее во рту, но Лёшка остановил ее.

Он тоже жаждал почувствовать свою над ней власть. Что она становится управляемой, и он может делать с ней что угодно.

Перевернув ее на спину, он вторгся в ее влажную глубину — жаркую и пульсирующую. Древний и вечный ритм погони за удовольствием, пронзал всё ее существо, заставляя трепетать каждую мышцу. Эта горячая вибрация охватила и его тоже. Полевой старался сдержать эту лихорадку, приостановить неудержимо надвигающуюся лавину, но где там, когда она выгибалась и стонала, сжимала его, до крови закусывая губы…

Потом они долго лежали молча. Где-то в глубине души Лера боялась, что это может быть их последняя ночь, но понимала, что оттягивать разговор уже нельзя. Она поднялась с кровати, накинула сорочку и вышла на террасу.

Забрав бутылку и бокалы, снова вернулась в спальню.

Полевой включил ночник.

— Я много раз хотела вернуться. Собраться и приехать…

Едва начала говорить, от волнения пересохло в горле. Разлив вино по бокалам, Лера один отдала Лёшке, а из своего сделала большой глоток.

— Но так и не собралась.

— Не собралась, — задумчиво произнесла она.

— Лера, я ведь хотел, чтобы мы поговорили обо всем. Просил, чтобы ты перестала делать вид, что ничего не случилось. Я и отцу сказал, что мы решим любую проблему. Я всё для этого сделаю.

— Леший, да ты даже сейчас вслух произнести не можешь это слово. Как мы могли это обсуждать? Ты даже сейчас не можешь сказать, что Леру изнасиловали. «Тот случай», «обо всём, что случилось» — вот так ты говоришь! — она умолкла, поймав себя на непростительно высоком тоне, хотя кричала она не на Лёшку.

— Продолжай, не останавливайся. Можешь поорать, если хочешь.

— Я не на тебя ору, — пояснила она и перевела дыхание. — Меня растоптали, унизили. Надо мной надругались. Лёш, я никогда ничего не боялась. Меня так папа приучил. Ко мне притронуться никто не смел, а потом этот урод меня изнасиловал. В один момент я стала другой Лерой. Да, я делала вид, будто ничего особенного не произошло, потому что не хотела этому ублюдку придавать значимости. Впряглась в работу, ходила с высоко поднятой головой, и никто даже не догадывался, что происходит у меня внутри. А внутри мне хотелось плакать. Плакать и жалеть себя, жалеть и плакать! Я ненавидела эту новую Леру, эту униженную и разбитую девочку, эту оскорбленную соплежуйку и не могла с ней смириться. Я ведь всегда считала себя сильной, никогда не позволяла себе быть слабой и думала, что со всем могу справиться. Я стала другой. Не той Лерой, в которую ты влюбился, которой восхищался. Да чего уж там, ты всегда спал со мной, будто я единственная женщина в мире, будто, кроме меня, больше никого не существует… А потом меня замарали. Мы поэтому не жили вместе, хотя отец уже не вмешивался. Я не могла, чувствовала себя какой-то грязной. Будто я тебя обманываю…

— Лера, это не так.

— Я знаю. Я тогда знала и сейчас знаю всё, что ты мне скажешь. Дело не в тебе, я же говорила. Это то, как я себя ощущала. Невозможно было рассказать, что я чувствую, и при этом не задеть тебя. Это то, что было тогда во мне. То, что он мне оставил…

— Можно ли считать, что сейчас тебе стало легче? Что ты сделала с той обиженной девочкой? Уничтожила ее?

— Я с ней договорилась. Она притихла и больше не достает меня своим нытьем, — усмехнулась Лера.

Он протянул руку, пытаясь привлечь ее к себе и обнять, но Лера не двинулась, была всё так же напряжена, и

Полевой понял, что еще не всё услышал.

— Еще что-то?

Лера кивнула. Допила вино и поставила бокал на пол у кровати. Полевой заметил, что рука у нее дрожит.

— У Эми такие же волосы, как у меня, — тихо сказала она. — А глаза голубые… Я надеюсь, что они голубые, как у тебя, а не как у Соломатина.

— Что? — переспросил он.

Лера глубоко вздохнула:

— Да, Лёш. Я забеременела и родила дочь. Я не знаю, кто ее отец. Ты или тот ублюдок. Можешь поорать, если хочешь.

Он молчал.

Она продолжила:

— Я не смогла сказать тебе о ребенке. Я хорошо помню, что с тобой творилось. Если ты думаешь, что тебе удавалось скрывать свои чувства, ты ошибаешься. Ты был раздавлен и унижен не меньше, чем я. Ты не мог себя простить. Задыхался от этой вины и боли. Не знал, как с этим жить, как справиться. Ненавидел весь мир… Соломатина, Беспалова и, наверное, немножко меня. Я не могла растоптать тебя еще больше. Не представляла, как скажу, что я забеременела от этого урода. Хотя, когда узнала о ребенке, поначалу обрадовалась. Хотела сказать тебе, а потом УЗИ сделала… и не смогла…

— Ты сказала — Эми?

— Да. Эмилия. У меня девочка.

— У нас, — с силой в голосе поправил он. — У нас девочка.

Полевой вдруг понял, что всё это время сидел без дыхания. От нехватки кислорода у него заломило грудь, и он резко вдохнул.

— А почему ты решила, что она не от меня?

— Потому что ты кончал мне на живот, когда мы не предохранялись, а он… — Лера скривилась: — …в меня.

— А папой ты кого записала?

Смутившись, она откинула волосы со лба и помолчала.

— Полевой у нее папа.

— Угу, — покивал он, посидел минуту в раздумьях, потом встал с кровати и скрылся в гардеробной, принявшись одеваться.

Лера растерялась, не зная, что еще говорить, и не понимая, что будет дальше.

— Беспалова, что ли, надо было записать? А потом, когда она спросит, где ее папочка, сказать, что я его грохнула?

Вскочив с кровати, она пошла следом за Лёшкой.

— Я ничего от тебя не требую, Лёш. Не могу ни о чем просить…

Он резко повернулся к ней и выбросил вперед руку.

— Замолчи. Вот просто замолчи. Она моя.

— Лёш…

— Она моя — я сказал! — рявкнул он. — Она не может быть от него. Я хочу ее видеть.

— Ты ее увидишь. Матюша летит вместе с ней домой. Он привезет ее к отцу.

— Значит, собирайся. Мы едем туда.

— Сейчас?

— Сейчас.

***

Признание Леры взбудоражило Лёшку, заставив переосмыслить и само расставание, и проведенный в одиночестве год.

Чего угодно ожидал, но беременность и ребенок не мелькали в его теориях. До этого его занимали вопросы: как Лера жила, где и с кем проводила время. Теперь они отпали.

Поначалу Алексея рвали разнотональные чувства, в том числе и некоторая злость, будто его лишили чего-то важного и сокровенного. Однако стоило увидеть голубоглазую кроху, рассеялась душевная суета. Не было никакого смысла множить в себе обиду и проговаривать недовольство. Их с Лерой отношения и без того напоминали полосу препятствий. Они постоянно чему-то противостояли, с чем-то боролись, падали и поднимались, отвоевывая возможность быть вместе. Сейчас им ничего не мешало, кроме них самих.

— Наша булочка приехала. На самолете летала… Мама по тебе очень скучала, больше мама никогда тебя не оставит… — ворковала Лера, держа малышку на руках и расцеловывая ее пухленькие щечки. Столько теплоты и нежности было в ее голосе. Лицо озаряла счастливая улыбка, а глаза светились радостью.

— Ничего себе, скажи, путешествие мне устроили! — присоединилась Натка, пощекотав Эми животик.

Она чмокнула крошку в носик и ушла собираться к Соломатину в больницу.

Лера развернула девочку лицом к Лёшке, прижав к себе спинкой.

— Привет, — мягко сказал он и улыбнулся.

Эми остановила на его лице сосредоточенный взгляд. Разулыбалась в ответ на его улыбку, оживилась.

Он взял ее за ручку, и она крепко ухватила его за палец.

— Она пойдет ко мне?

— Давай попробуем, — улыбнулась Лера. — Эми, пойдешь к папочке?

Полевой аккуратно взял малявку в бело-розовом костюмчике на руки. Эми не выразила протеста, наоборот, доверчиво потянулась к нему. Он прижал ее к себе, и теплая волна окатила его сердце.

— Вот и отлично, — сказала Лера. — Идите в спальню, я смесь разведу, ей кушать пора и спать. Нам бы тоже поспать…

Лёшка унес малышку в спальню. Поначалу переживал: вдруг она заплачет, пока Леры не будет, а он не сможет ее успокоить. К счастью, потеряв мать из виду, Эми не встревожилась. Ей было хорошо у него на руках, она смотрела по сторонам, гулила, улыбалась в ответ на его ласковые слова, и его минутная неловкость исчезла.

Задернув шторы, он устроил Эми на подушках и улегся на кровать рядом с ней. В спальне не было детской кроватки. Им еще предстояло сделать много покупок, чтобы обеспечить ребенка всем нужным. Они решили пожить пока в доме у отца. Так будет лучше для Эмилии.

В комнату заглянул Матвей.

— Это тебе, — сказал он, протягивая ему планшет.

— Что это?

— Видеотека. Я каждый день записывал коротенькое видео. Думал: вдруг пригодится. Пригодилось. Считай, ты ничего не пропустил. Тут все четыре месяца.

— Спасибо, — с прохладцей сказал Полевой.

— Можешь обижаться на меня, но ваши отношения — это ваши отношения. Лера моя сестра, и я не мог поступить по-другому.

— Без обид, — отозвался Лёшка и положил планшет на тумбочку. — Хорошо, что ты был с ней всё это время. Представляю, как ей было трудно.

— Трудно, Лёх.

— Кстати, ты в курсе, что у тебя скоро еще одна сестра родится?

— Ага. — Матвей вздохнул: — Я счастлив, что у меня есть племяшка. Рад, что будет еще и сестренка. Но можно я ваших детей буду только в парке по выходным видеть. Воспитывайте их сами.

Полевой рассмеялся, вроде как смягчившись.

— Мы с Наткой к отцу поедем, — добавил Матюша.

— Привет передавайте. Мы дома будем. Ребенку надо отдохнуть. Лера тоже устала.

Эми снова ухватила его за указательный палец, и Лёшка переключил на нее внимание. Пощекотал ей животик — малышка засмеялась.

— Ты уже умеешь смеяться, — нежно улыбнулся он. — Какая ты у меня веселая девчонка…

Кроха реагировала на его ласковый голос, довольно смеялась и пускала пузыри от удовольствия. Его снова охватило чувство восторга, смешанного с щемящей нежностью. Впервые Лёшка испытывал такие ощущения. В них и счастье, и беспомощность, и какая-то возвышающая одухотворенность.

— Как дела? Признавайся.

Эми снова загулила, как будто и правда хотела ему что-то рассказать, и потянула в рот его палец, решив использовать вместо грызунка.

— Рассказывай, папина радость, рассказывай…

Общаясь с ребенком, он понял: неважно, что говорить. Главное — говорить. Общаться. Проявлять внимание. Малышка еще не понимала слова, но уже чувствовала любовь и ласку.

— Мы им всем покажем…

— Я смотрю, вы уже банда, — засмеялась Лера, входя в комнату, — планы коварные строите.

— Конечно. Мы банда. Мы Полевые. Если хочешь в нашу компанию, меняй фамилию. Да, доча? Видишь, доча согласна. Она за меня.

— Я и не сомневалась. Все бабы всегда за тебя. Быстро вы спелись, — засмеялась Лера, укладывая дочь чуть повыше на подушках.

Она дала ей бутылочку, которую сначала держала сама, но потом Эми отпустила палец отца и ухватила ее самостоятельно.

— Моя умница, уже сама держит, — похвалила Лера.

— Я думал, что зубы позже появляются, — сказал Полевой.

— Какие зубы?

— Ну, у Эми же есть зубик. Она грызла мой палец, и я почувствовал снизу зубик.

Лера убрала бутылочку и заглянула дочери в рот, хоть Эми и возмущалась. Но быстро перестала, получив обратно бутылочку с молоком.

— Ничего себе! У нас первый зуб!

— Ты правда не знала?

— Нет! Матвей говорил, что она плакала и плохо ела, но в рот заглянуть, видать, не догадался. Мы думали: это потому, что я уехала. А у нас первый зубик… — чмокнула дочь в лобик, потом Лёшку в губы. — Папуля, я тебя поздравляю, ты поймал первый зубик и должен за него подарок.

— Ей или тебе?

— Можно нам обеим.

— Договорились. — Лёха довольно улыбнулся от осознания, что именно он обнаружил первый зуб, и погладил малышку по голове. — А с чего ты решила, что у нее волосы, как у тебя?

— Потому что она блондинка.

— Я тоже родился со светлыми волосами, потом потемнел.

— Прям с такими?

— Прям с такими. Надо попросить тётушку прислать детскую фотографию. Лер, мы же можем сделать тест…

— Не можем, — сказала она, помрачнев.

— Почему? — спросил он. — Давай обсудим это. Спокойно поговорим. Мы же знаем, что бывает, когда мы что-то друг другу недоговариваем.

— Ты правда веришь, что Эми от тебя?

— Я хочу в это верить.

— А если это не так? Ты готов к этой правде? Что ты будешь с ней делать, с такой правдой? Она точно тебе нужна? Мне — нет. Мне не нужна. Я ее выносила, родила. Я ее люблю, обожаю, она часть меня, и я уже не представляю себя без нее… Этот урод уничтожил нашу жизнь. Всё сломал за несколько минут. Понимаешь? Несколько минут — и всё рухнуло. Мы. Наши отношения. Планы… Всё, что мы думали, чего ждали… Что мы чувствовали… Я каждый день смотрю на нее и думаю, что она от тебя. Живу этой мыслью, и мне так нравится. А если у меня в голове что-то щелкнет, и я стану видеть в ней его? Того, кто чуть не убил нас. Того, кто принес нам столько боли. Лёш, я не хочу возненавидеть свою дочь. Она маленькая, такая беззащитная, она ни в чем не виновата. Я хочу думать, что Эми твоя, и мне не нужна никакая правда.

— Моя, Лера. Моя.

Он так решил в первую же минуту, как узнал о ее существовании. Это прелестная голубоглазая кроха не может быть от того ублюдка. Сомнений Полевой не допускал. Права Лера: чтобы любить свою дочь, не нужна никакая правда.

Столько боли они пережили, столько горьких событий. Не собирался Лёшка собственными руками создавать себе новое препятствие. Лерку он больше никуда не отпустит. Он жить без нее не мог.

Лера ему принадлежит, и эта малышка теперь тоже.

Родная или нет — Эми его дочь. Его крошка.