Глава 2

Перед моими глазами предстают о-о-очень интересные одеяния. Прежде я такие видела только в исторических фильмах. Длинною в пол юбки, корсеты, подъюбники, толщиной с хороший дверной проем. Шляпки! На минуточку — с перьями!! Ма-а-атерь Божья, куда я вообще попала⁈

— А… как…

— Я помогу госпожа Алекса, — тут же услужливо предлагает дамочка (няня? камеристка? горничная? непонятно кто?).

— Благодарю, — чинно киваю гудящей церковным колоколом-головой. Мне срочно нужен кофе. Или опохмел. Что-нибудь, чтобы стало полегче, а то ведь не сдюжу такие новости и на больную голову.

Пока меня крутят, как манекен в магазине, снимая-надевая разные вещи, раздумываю над ситуацией. Понятно, что Жанна-Мария все-таки что-то натворила со своей магией. Ее это силы, или вуду-шмуду — без разницы. Мне надо как-то домой возвращаться. Если же подобное невозможно, то хотя бы понимать — где я и что делать? Откуда взять подобные знания? Разве что окружающие помогут. Но надо узнавать как-то аккуратно, чтобы не прослыть сумасшедшей, а то с них еще станется отправить меня в дурдом.

— А скажи мне…

— Фрида я, госпожа, экономка уже много лет в доме вашего папеньки, нешто и это запамятовали?

— Помню я, Фрида. О другом спросить хотела.

— О чем же? — экономка туго шнурует мне корсет, заставив на секунду задержать дыхание, а потом понять, что дышать в таком состоянии полной грудью не получается никак.

— Не так туго, пожалуйста. Да-а-а, благодарю. Спросить я хотела, нет ли какой возможности мне жить самой? Без опеки братца или мужа?

— Крамольные мысли посещают вашу голову, госпожа. Вы о таком больше ни у кого не спрашивайте. Одна жить молодая женщина, если только она не вдова, не может. Люди осудят.

— Да что мне до… — вовремя замолкаю, — а если юридически?

— Не понимаю, госпожа? — Фрида шнурует платье, поправляя складки и рюши.

— Ну вот есть ли причина, кроме того, что люди осудят, чтобы молодая женщина не могла жить одна?

— Так а как же, госпожа? — экономка выпучивает на меня глаза. — На что она жить будет, эта женщина? Ни одна порядочная семья не возьмет на работу подобную… леди.

— Почему?

— Мало ли… вдруг она пропащая⁇ Мужа уведет, семью разобьет.

— В смысле, мужа уведет? Он что, баран на веревочке, чтобы его уводить? — почти возмущаюсь.

— Не баран, но ежели какая женщина захочет, то нет для мужчины спасения… — по великому секрету сообщает мне экономка.

— О, боже! Ладно, суть я уловила.

— А еще, эта одна может оказаться и кем-то похуже, — разошлась Фрида.

— Это кто же может быть похуже? — спрашиваю с интересом.

— Ведьма может быть!

— У вас… у нас разве есть ведьмы? — спешно исправляюсь, надеясь, что экономка не обратила внимания на начало фразы.

— А как же, госпожа! — глаза Фриды загораются фанатичным огнем. — Это уродливые старухи, которые превращаются в красивых молодых девушек и пьют кровь младенцев, чтобы не стареть. Соблазняют мужчин, пьют их энергию…

— Что они все не напьются? — шучу, но увидев ошарашенный взгляд экономки, замолкаю. — Просто странно как-то.

— Да потому что им много надо, чтобы не стареть! А еще они порчи наводят, урожай портят. Жуть какие мерзкие твари эти ведьмы! Хорошо, что у нас есть инквизиция! Уж они-то могут защитить мирных жителей!

О, да. Помню, как у нас в средние века инквизиция «защищала мирных». Сколько женщин тогда замучили и казнили просто так. Но я молчу, и так слишком много болтаю. Киваю с умным видом и поддакиваю в нужных местах.

— Готово, — сообщает Фрида.

Придирчиво рассматриваю себя в зеркале. Ну что сказать? Желтый цвет платья — явно не мое. Кожа теперь приобрела оливковый оттенок, а синяки под глазами стали похожи на фингалы от драки, а не темные пятна недосыпа. Одна радость — волосы красиво уложены, туговато, правда, но красиво. Ворот под самое горло, едва не душит, рукава длинные. В общем, ни одного лишнего сантиметра не проглядывает. Экономка пытается натянуть на меня еще и шляпку, но тут я уже противлюсь.

— Нет уж, это оставь. И так голова болит! — Кидаю головной убор на постель. — Раз я уже готова, проводи меня к поверенному, будь добра.

— Конечно, госпожа, — экономка кивает и помогает мне в моем платье-дирижабле вылезти в коридор.

Пока мы идем, я осматриваюсь. Дом явно знавал лучшие времена. Пыльно, грязно, местами потерты ковры на полах, занавески висят унылыми тряпочками. Мы спускаемся по лестнице и останавливаемся возле двери. Фрида поднимает руку, чтобы постучать. Но я опережаю ее и распахиваю дверь. В конце концов, я у себя дома, с чего это мне стучать?

В комнате находятся двое мужчин. Один постарше — с седоватыми жидкими усами и козлиной бородкой. Второй — молодой, наглый, щеголевато и излишне ярко одетый. Одни только малиновые брюки чего стоят. Про канареечно-желтый жилет лучше помолчу. И вот эти два джентльмена спешно отходят друг от друга, когда я без стука заваливаюсь в комнату. Интересненько. О чем это они там шептались, пока я не слышала? Не нравится мне все это.

— Леди Алекса, — усатый церемонно кланяется, я в ответ делаю что-то типа полуприседа, виденного в одном из исторических фильмов, там он назывался книксен.

— Сестричка, — «братец» ломится в мою сторону, как стадо буйволов — быстро и неумолимо.

Хватает меня за талию, прижимает к себе и портит прическу всей пятерней, приговаривая при этом:

— Мне так жаль, дорогая, так жаль. Я знаю, что вы с отцом были очень близки. Ты, наверное, просто раздавлена.

— Так и есть, — отвечаю, отпихивая «яркого попугая» подальше от себя, чтобы его лапки перестали уродовать мою и без того не очень презентабельную внешность. — Я была просто вне себя. А ты опоздал с выражением соболезнования. Они были бы очень кстати на похоронах, на тех самых, на которые ты не явился.

Это я сказала просто так, от себя, но по изумлению на лице красавчика, поняла, что попала в точку, а также то, что произнесла что-то, чего прежняя хозяйка тела не сказала бы никогда. Упс. Тут может быть проблема. Надо исправлять. Срочно прижимаю пальцы к уголку глаза, типа вытираю слезинку и вздыхаю:

— Мне было так тяжело. И никого близкого рядом.

— Бедная сестричка, — этот петух опять хватает меня за талию и прижимает к себе, обдавая запахом пудры и едреного одеколона.

Не выдержав, чихаю. Громко и со вкусом. Братец тут же от меня отскакивает и испуганно спрашивает:

— Уж не заболела ли ты часом?

— Не знаю, — пожимаю поникшими плечами. — Возможно. Все эти душевные страдания запросто могли подкосить и мое здоровье.

Говорю и замечаю, какими многозначительными взглядами обмениваются родственничек и поверенный. Вот, гадкие гады! Точно что-то задумали на счет девчонки. Ничего, я теперь за нее. Повоюем!

— Но давайте не будем отвлекаться на мое здоровье, мы ведь тут собрались не для этого, — говорю, тяжко вздыхая. — Покончим с формальностями, и я пойду полежу, отдохну.

— Да-да, сестра. Тебе действительно нужно отдохнуть, выглядишь ты неважно, — кивает болванчиком братец-волчок, надумавший обмануть лисичку-сестричку.

— Ладно уж, раз все в сборе, приступим, — говорит поверенный, усаживаясь в кресло во главе стола. Мы с родственничком располагаемся напротив усача. — Не буду растягивать это не самое приятное мероприятие. Скажу только, что все движимое и недвижимое имущество, а также семейное имя, лорд Сайрус завещал своему пасынку господину Алесандро Драги. Своей единственной дочери покойный завещал только пустоши в районе города Саусвилл. От себя добавлю, что небольшой домик там тоже есть, то есть, в поле ночевать не придется…

— Можно мне прочесть завещание отца? — перебиваю поверенного.

У того даже пенсне падает с носа от неожиданности моей просьбы.

— Э-э… — он растеряно смотрит на моего братца.

— А почему вы смотрите на него? Это Я у вас спрашиваю. И думаю, что запретить мне ознакомиться с документами вы не можете никак, — снова обращаю на себя внимание усача, протягиваю руку.

Получаю бумажку и долго вглядываюсь в буквы.

— Зачем тебе все это, миленькая? — влезает братец. — Ты же тут ни слова не понимаешь. Все эти юридические термины…

— Я просто хочу знать, за что отец со мной так! — выдаю именно ту версию, которая всех устроит, сама же продолжаю читать.

Ха! Так и знала! В завещании есть маленькая приписочка. Все наследство я могу получить, если год проживу в том домике, среди пустошей, и докажу, что способна на взрослые поступки и решения. Видимо, у папы с дочкой были разногласия накануне его кончины. Возможно, девчонка вела себя не так, как положено наследнице рода. А, может, папаше так казалось. Теперь уже неважно. Главное — мне нужно год продержаться в тех пустошах, не помереть от нужды и тогда через двенадцать месяцев я смогу вернуть все наследство! Чудненько! Так что, братец, не сильно распаковывай чемоданы, я вернусь!

— Благодарю, что дали мне ознакомиться с последней волей папеньки, — говорю, складывая завещание отца и намереваясь оставить его у себя, на всякий случай, но не тут-то было.

— Верните документ, пожалуйста, — поверенный тут же протягивает руку. — Вы не имеете на него никакого права. Основной наследник — ваш брат, у него же и будет храниться завещание.

— Я и не собиралась его брать, зачем мне это? Не думаю, что вы или мой брат планируете обмануть невинную девушку, обобрав меня до нитки, так ведь?

— Нет, конечно! — отвечают мерзавцы дружным дуэтом, прямо преисполненные праведного негодования.

Ну-ну. Еще посмотрим, кто кого.

— Дорогой брат, ты дашь мне неделю, чтобы собрать вещи? — спрашиваю у павлина.

— Я вообще не хотел бы, чтобы ты куда-либо уезжала, — отвечает разряженный щеголь.

— Господин поверенный, у вас все? Тогда будьте добры, оставьте нас с братом наедине, нам нужно о многом поговорить.

Усач разочарованно кивает, собирает свои папки. Я внимательно, но исподтишка слежу, куда он положит отцовское завещание. Ага. Оставляет на столе, ставит сверху чернильницу, церемонно кивает и уходит.

— Так о чем ты хотела поговорить? — интересуется братец, тут же усевшись на место, которое не так давно занимал поверенный, а ранее, скорее всего, отец.

— О наших с тобой отношениях, — подхожу к нему, слегка присаживаюсь на краешек стола.

— Решила сменить гнев на милость? — кривится сводный брат. — Столько лет крутила носом, а теперь…

— А теперь я поняла, что была неправа. Можем ли мы как-то исправить недопонимание, возникшее между нами? — сдвигаюсь чуть вбок, поближе к бумагам на столе, при этом не свожу глаз с самодовольной физиономии братца-кролика.

Не знаю, что там было между родственниками, но я явно попала в десяточку с их враждой. А значит, этим нужно пользоваться.

— Можем, конечно. Если ты согласишься подчиниться моей воле.

— И что это означает? Чего ты хочешь конкретно?

— Например, чтобы ты перестала мнить из себя писаную красавицу и вышла замуж за моего друга, виконта Рувника. Да, он не очень молод и вдовец с двумя детьми, так ведь и тебе уже двадцать четыре года. Молодой мужчина, вроде меня, на тебя не глянет, ты уже залежалый товар, сама понимаешь.

— Понимаю, — смиренно киваю головой, а сама еще на шажок приближаюсь к завещанию.

— Мне нравится твоя понятливость, — гаденько усмехается братец-кролик. — Тогда я завтра же ему напишу, пусть приезжает. Уверен, вы найдете множество общих тем для разговоров.

— Ну раз ты говоришь, то, думаю, так и будет.

— А через месяц сыграем свадьбу. Большого гуляния делать не будем, только для самых близких друзей. Как думаешь? — продолжает нагнетать обстановку родственничек.

— Не знаю… Давай мы сначала с твоим другом встретимся, поговорим…

— Я понимаю, что скромность украшает девушку, но в твоем возрасте, Алекса, это уже не актуально, — хамит сводный брат. — Через месяц будет свадьба, не зли меня.

Так и хочется спросить: а то что? Покусаешь? Попугай-переросток! Но я держу рот на замке. Молчание — золото, любил повторять мой родной покойный папочка, а он всегда был прав.

— Хорошо, Алесандро. Думаю, за месяц я привыкну к своему будущему мужу. Ты прав, я уже в таком возрасте, что пора подумать о семье и детях… Мне так одиноко…

Боже-е-е… дайте мне Оскар за мастерское исполнение! Я даже слезу пустила для пущего эффекта! Аплодисменты, пожалуйста!

— Конечно, моя дорогая, — голос родственничка смягчается, — я потому и хочу, чтобы ты вышла замуж. Удел одинокой женщины ужасен, не хотелось бы подобной судьбы для единственной сестры.

Ух ты! Братец тоже неплохо играет. На Оскар не тянет, эмоций маловато, да и веры ему нет, но попытка зачтена.

— Раз уж мы договорились, я, пожалуй, пойду, отдохну. Если ты помнишь, я немного приболела…

— Да, конечно. Ступай. Я еще тут посижу, а потом тоже поеду… к эм… друзьям.

Осторожно, прикрывая манипуляции собственной спиной, вытягиваю верхний лист и прячу его в карман пышной юбки, а потом, словно случайно, зацепляю кружевным рукавом чернильницу и опрокидываю ее на стол.

— Ох! — вскрикиваю и отскакиваю.

— Что ты наделала⁈ — брат кидается к бумагам, лежавшим на столе, но они все залиты чернилами.

— Прости! Прости. Я не нарочно! Это все эти ужасные рукава…

Брат наливается бордовым цветом, я жду, что сейчас грянет взрыв, но проходит несколько секунд и к нему возвращается нормальный цвет лица.

— Ничего, сестра. Все в порядке. У поверенного есть еще один экземпляр завещания, не беда.

— Ох, какое счастье это слышать, — говорю, почти не скрывая сарказм. — Раз все в порядке, я пришлю кого-нибудь, чтобы тут убрали…

— Не надо. Я сам об этом позабочусь. А ты ступай, отдохни, — и смотрит на меня так, словно готов придушить собственными наманикюренными ручками.

— Благодарю, брат, — сладенько улыбаюсь, сжимая в кармане раздобытое завещание. Ну а что? С волками жить — по-волчьи выть, — еще одна любимая поговорка моего папочки, актуальная, как никогда.