Глава 16

— Подождите, уважаемый, — успокаиваю нервного мужичка. — В чем суть претензии? Давайте решим полюбовно.

— Вы обманули меня! Вчера!

Судорожно пытаюсь вспомнить, кого я могла вчера обмануть. Случайно или намеренно. И понимаю, что ничего такого не делала, или не помню. Ла-а-адно, сейчас разберемся.

— Попытайтесь успокоиться и давайте поговорим спокойно, уверена, все можно исправить, — беру мужчину под руку, завожу за стол, усаживаю на один из наших стульев, почти насильно сую стакан с лимонадом. — Выпейте. Лаванда успокаивает, и мы сможем с вами поговорить.

— Не хочу я… — пытается возражать дяденька.

— Выпейте! — напираю на него. — Мне нужен спокойный диалог, а не эти ваши малоинформативные вопли.

Мужчина принюхивается к содержимому стакана потом делает неожиданно огромный глоток. Его глаза становятся круглыми, кадык судорожно ходит вверх-вниз.

— Там же… лед, — говорю, когда дяденька принимается хрустеть, что-то пережевывая.

— Да… я теперь понял, — отвечает возмутитель спокойствия. — Вкусно.

Я бросаю взгляд на наш стол-прилавок. Вита что-то рассказывает одной из покупательниц, остальные явно исподтишка наблюдают за нами. Ладно, надо узнать, что же происходит.

— Так что все-таки произошло, что вы с самого утра без настроения.

— Я уже сказал. Вы меня обманули, — заезженная пластинка все никак не сменится.

— Давайте эту претензию пока оставим. Напомните мне, что вы покупали в нашей лавке?

— Я вчера к вам подошел, рассматривал товар. Вы спросили, что меня заинтересовало. Я сказал, что просто смотрю. Тогда вы предложили рассказать, что у вас есть. И меня заинтересовала…

— Мазь от головной боли! — Вспоминаю я наш вчерашний разговор.

— Именно! Я вам рассказал, что у моей любимой жены часто бывают головные боли. Вы заверили меня, что если это боли напряжения, то ваша мазь обязательно поможет. Я не совсем понял про напряжение, но зато вспомнил, что жена не раз жаловалась на то, что чувствует себя словно зажатой в тиски и крайне буйно реагирующей на все, включая совершенные мелочи. И я взял мазь.

— Да, я вспомнила. Ваша жена воспользовалась ею?

— Конечно. Я деликатно поинтересовался у нее, перед тем, как лечь в постель, как теперь ее голова. И знаете, что она мне ответила⁈

— Не знаю.

— Что ничего не изменилось! Мазь не работает! Голова у нее болит все так же! А вы обещали…

— Секундочку, — перебиваю мужчину. — Позвольте одно маленькое уточнение? Когда именно болит у вашей жены голова? — Есть у меня одно подозрение, но надо, чтобы недовольный покупатель его подтвердил.

Дяденька затихает, снова делает огромный глоток лимонада и долго жует кусочки льда, испытывая мое терпение на прочность, а потом отвечает:

— Ну-у-у… как вам сказать… всегда, когда мы ложимся спать.

— Извините за уточнение, но это важно. Когда ложитесь в постель, но планируется не сон? Тогда болит голова?

— Да, — отвечает мужчина с явным облегчением.

— Ясно. А до того, как вы ложитесь спать, как проводите время?

— Понятное дело как. Я в клубе, жена — дома, по хозяйству хлопочет. На слуг ведь никакой надежды: не в меру ленивы и лгут часто, за ними нужен присмотр.

— Ну вот вы пришли домой и-и-и…?

— Мы ужинаем. Обсуждаем прошедший день, чаще всего мой. Бывает, я жалуюсь на рабочие дела, встречи с клиентами. Я адвокат, работаю на главной улице, сразу за цветочным магазином.

— А о чем-то приятном вы говорите? Комплименты жене делаете?

— В каком смысле? — мужчина смотрит на меня с недоумением, я тяжко вздыхаю, понимая, что сейчас придется заниматься ликбезом этого уже очень почтенного дядечки.

— Значит так. Сейчас идете в цветочный магазин, покупаете букет из тех цветов, которые нравятся вашей жене. Слышите меня, это важно! Не просто самый дорогой, или первый попавшийся букет, а именно те цветы, которые любит ваша супруга. Потом обедаете вместе с ней, живо интересуетесь как прошел ЕЕ день. Если тянет зевать — что-нибудь жуйте, но проявляйте интерес к беседе. Ну а после обеда, возьмите мазь и предложите жене сделать массаж. Нанесите немного средства ей на виски, за ушами и на заднюю поверхность шеи. Хорошенько, но нежно разотрите. Если даже после этого головная боль у вашей супруги не пройдет, считайте, что она неизлечимо больна. Все запомнили?

— Да, — мужчина подскакивает с места. — Я пойду?

— Идите. Желаю удачи.

Адвокат уходит, а я выдыхаю с облегчением. Фу-у-ух, все хорошо, что хорошо кончается. Теперь надо утолить жажду любопытных покупателей нашим лавандовым лимонадом и топать к дракону, просить у него рыбок. Все-таки воровать — это не мои методы.

Мы в мгновение продаем весь напиток, следом за ним улетают десяток мазей, столько же мешочков от моли и пять штук свечей. Довольные, упаковываем остатки продукции в сумку, когда совсем рядом со мной раздается грозный голос:

— Как твое имя, девочка⁈

Мы обе вздрагиваем и поднимаем головы. Перед нами стоит огромный, одетый в форму стражник. А за его спиной еще двое.

— Гхм… господа стражи…

— Молчите леди, — затыкает меня воин. — Девочка, как твое имя?

— Вита. Баркли.

— Эта леди твоя мать, Вита Баркли?

— Да! — ребенок испуганно лжет.

— Арестуйте ее, — тут же тычет в мою сторону страж и двое его коллег в одну секунду закрывают тяжелые железные наручники на моих запястьях.

— Что⁈ Нет! Подождите, я не…

— Молчи, женщина! — страж моментально утрачивает прежний вежливый тон. — Увести ее. А девочку в приют!

— Нет! Мама! — Вита пытается вырваться, но один из стражей хватает ее за шкирку и, надев что-то на шею, вроде рабского ошейника, взваливает на плечо и уходит.

— Послушайте, это ошибка, — пытаюсь я по-доброму договориться с тем стражем, что подошел к нам. — Я лично знакома с главой города, давайте пойдем к нему, и все выясним. Прошу…

Договорить мне не дают. На моей шее смыкается холодный ошейник, от которого я теряю возможность говорить, а потом и двигаться. Два стража подхватывают меня под руки и куда-то тащат, а я только и могу, что смотреть в ту сторону, куда унесли ребенка.

И проклинать этот чертов городишко с его порядками.

Сначала меня просто волочат, как какую-то ненужную ветошь, а я даже не могу пошевелиться. Потом закидывают в телегу с решетками, совершенно не беспокоясь, что я с разбегу растягиваюсь на дощатом полу, больно ударившись локтем и зашибив колени.

Недолгая езда и вот меня опять куда-то тянут. Усаживают на стул и наконец-то снимают ошейник. Судорожно вдохнув воздух, кашляю до слезящихся глаз.

— Еще одна неучтенная ведьма, — доносится до меня мужской голос с брезгливыми интонациями. — И что вам неймется, лезете изо всех щелей, гадины.

— Я не ведьма, — хриплю в ответ, осматриваясь, куда же меня приволокли.

Комната, похожа на кабинет. Кругом грязь, явно казенная, затертая почти до дыр мебель. Это сам начальник тюрьмы со мной разговаривает? Поднимаю глаза на говорившего. Не-е-е. Не похож. Тощий, мелкий, глазки бегают, тонкие губоньки дергаются. Все время поглаживает жидкую бороденку. Заместитель разве что…

— Все вы так говорите, мерзкие гадины! — от переизбытка чувств, мужик даже плюется. Чуток отклоняюсь, надеясь, что до меня не долетит.

— И тем не менее, именно я говорю правду.

— Нет, нагло лжешь, ведьминское отродье! Этот ошейник подчиняет только ваше бесовское племя, на обычных, законопослушных граждан не действует никак, ну разве что синяки поставит, да кожу немного натрет.

Упс. Вот этого я не знала, поэтому замолкаю, а мужичонка, увидев мою растерянность, тут же начинает пыжиться, выпячивать тощую грудную клетку. Глядя на него, вспомнились петухи на прилавках советских магазинов в маленьком городке моего детства. Длинные, худые, синие, плохо ощипанные. Ну точно этот блюститель закона.

— Вообще, у меня вопрос, — начинаю говорить.

— Вопросы тут задаю я! — тут же вопит «большой начальник».

— Ну так задавайте! И заодно объясните, почему меня схватили прямо посреди площади, притащили сюда, словно я какая-то преступница. А это совершенно не так.

— Да ну? А мне вот принесли донесение, что тебя увидели на площади, уточнили личность и только после этого арестовали.

— Произошла ошибка…

— Ты не Санья Баркли?

— Нет! Это я и пытаюсь объяснить! Произошла ошибка…

— Подожди, — тощий поднимает руку, тычет пальцем в бумагу и читает. — У меня тут написано. С тобой был ребенок, которого опознали как Виту Баркли, дочь Саньи Баркли. Прежде, чем тебя схватили, у ребенка уточнили, кем она тебе приходится. И девочка подтвердила, что ты — мать.

— Она испугалась, на самом деле…

— Мне плевать! — резко прерывает меня петух и при этих словах из его рта реально вылетает несколько капель слюны, к счастью, не на меня. — Кто и что чувствовал. Санью Баркли уже давно ищут по делу о ведьмовстве! А ты хоть и утверждаешь, что не она, но ошейник сработал, а значит, ты — ведьма. И если честно, мне все равно Санья ты или нет! Народ требует казнить ведьму. Давно не было подобных развлечений. А раз так, мы это предоставим. И точка. Уведите ведьму!

— Нет! Подождите! Это ошибка! Я баронесса, лично знакома с главой города!

— Документы у тебя есть, баронесса?

И тут я снова замолкаю, понимая, что ничем подтвердить свою личность не могу. Все документы и завещание спрятаны в доме. А я тут…

Именно в этот момент заходит знакомая личность — секретарь дракона. Вскрикнув от радости, я тотчас восклицаю:

— Вот! Он знает меня! Я на прошлой неделе была на приеме у главы. Лорд отменил все встречи, и мы с ним душевно разговаривали! Да, Вирус… Верус? Ты же можешь подтвердить⁈ И заодно позвать главу, чтобы он помог разобраться с этой странной ситуацией!

Но секретарь смотрит сквозь меня, а потом, скривив лицо, сообщает:

— У главы каждый день бывает столько посетителей, что если я буду всех запоминать, то просто сойду с ума.

— Мы спорили! По поводу бесплатных мест на торговой площади! Глава прислушался ко мне и отменил на месяц сбор монет за место. Он еще вам сказал, чтобы вы проследили и потом отчитались.

Глаза секретаря злобно вспыхивают, но лицо при этом сохраняет все то же равнодушное выражение:

— Повторяю еще раз. Я вас не помню!

Вот же мерзкий тип!

— Уведите ведьму! — орет петух, а мне остается только подчиниться.

Сопротивление сейчас не имеет никакого смысла, только доставит удовольствие этим двум садистам. Поэтому я выпрямляю спину и иду на выход гордо, словно собираюсь взойти на трон, невзирая на скованные руки и общее растерянное настроение. Ничего, киснуть еще рано!

Меня выводят из здания, обходим его же слева и ныряем в дверь с низкой притолокой, отчего я чуть не бьюсь лбом, едва успеваю наклониться. Позади слышится подленькое подхихикивание одного из конвоиров. Смешно ему. Вот и хорошо. Пусть так и смеется. Все время. Прям вот от всего сердца желаю.

— Что ты там шипишь ведьма? — доносится сзади.

— Ничего. Радуюсь, что хоть у вас такое хорошее настроение, — отвечаю.

— Ты рот-то зря не открывай, — советует мне конвоир. — За это и схлопотать можешь.

Мы спускаемся по ступеням и идем по длинному коридору до железной двери. Тут останавливаемся. Один из сопровождающих меня мужчин достает связку ключей и со скрипом открывает замок.

В нос сразу бьет запах нечистот.

— Проходи, ведьма, — меня пихают в спину, чтобы поторапливалась, потому что застыла на первой ступени, не желая заходить внутрь. — Сейчас оформим тебе лучший номер.

Меня продолжают подпихивать до самой последней камеры. В ней даже окна нет!

— А можно меня в другую… комнату? Чтобы с окошком. Чтобы хоть на небо могла смотреть, — спрашиваю максимально жалостливым тоном.

— Много чести для такой замухрышки, — нагло смеется страж и снова толкает меня в спину, гад. Чтоб у тебя руки крутили так часто, как ты пихаешься!

За моей спиной с громким клацаньем закрывается решетчатая дверь. Стражи уходят, переговариваясь о чем-то о своем.

— Ужин во сколько будет? — спрашиваю у них.

В ответ раздается раскатистый смех конвоира-весельчака. Надеюсь, у него лопнет губа! Прежде, чем сесть на широкую деревянную лавку, с накинутым сверху соломенным матрасом, осматриваюсь вокруг. Все камеры, кроме одной, свободны. В дальней от меня на полу сидит какая-то фигура в лохмотьях. Так сразу и не понять — мужчина ли, женщина?

— Здравствуйте, — говорю.

В ответ — тишина, скрюченная фигура даже не шевелится, замерев в одном, не самом удобном положении, на корточках. Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о том, куда увели Виту и как себя чувствует ребенок в чужом месте и совсем одна, рассматриваю помещение. Десять камер. В шести из них есть окна. В двух концах коридора висит бумага с режимом дня для заключенных. Ага, ужин у нас по плану в семь вечера. Потом сон. Завтрак в восемь. Перед обедом — прогулка. В общем, неплохо. У меня еще есть надежда, что на прогулке я увижу начальника тюрьмы и смогу поговорить с ним, раз уж его заместитель такой болван!

С ужасным скрипом открывается входная дверь и заходит здоровенный мужик в засаленном переднике, крайне неопрятной бородой с застрявшими в ней кусками пиши и ведром с половником.

Боже… только не говорите, что это наш…

— У-у-ужин! — радостно сообщает здоровяк и смачно шмякает ведро на пол. — Ну? Кто желает быть первой?

Не знаю, как той скрюченной фигуре в углу другой камеры, а мне как-то совершенно перехотелось есть.

— Ладно, значит, по старшинству, — бодро сообщает… повар, и подходит к другому заключенному. — Тарелку давай, ведьма номер один!

Фигура вздрагивает, медленно встает и, шатаясь, подходит к решетке двери, протягивая деревянную миску, знавшую лучшие дни несколько лет назад. Ведьмой назвал? Значит, тоже женщина. Интересно, давно она здесь и за что посадили?

Тем временем повар наливает какую-то бурду в протянутую тарелку и уже берет ведро, чтобы отойти ко мне.

— А мне… — доносится старческий и очень слабый голос узницы, — мясо положено. Вон в том распоряжении написано.

Повар оборачивается к моей подруге по несчастью с такой злобной мордой, что я начинаю переживать, как бы ей не влетело поварешкой.

— Ну положено, значит жри! — отвечает мужик.

— Так… — голос узницы почти плачущий, — а тут не положено.

Она показывает миску, в которой колышется мутное, совершенно жидкое варево.

— Ну не положено, значит, не жри! — хохочет повар и, отвернувшись от трясущейся фигуры в лохмотьях, подходит ко мне. — Смотри-ка, у нас новенькая. Еще на человека похожа. Но ничего, это исправимо.

Набирает в половник жидкой бурды и выливает в миску. Протягивает мне, а потом резко убирает, когда я тянусь рукой.

— Ой. Минуточку, — гаденько усмехается, весь аж лоснясь от самодовольства и жира. И лезет всей пятерней в мою миску! Что-то там ковыряется, потом достает кусочек, видимо, того самого мяса и демонстративно кидает себе в рот, а тарелку снова протягивает мне. — Приятного аппетита, ведьма.

— Спасибо, я не голодна, — отвечаю, даже не подумав взять посуду.

— Жри, я сказал! — дергает миской, отчего часть ее содержимого разливается по полу.

— Я не голодна!

— Ах так! — И мужчина взмахивает миской с намерением облить меня теми помоями, которые тут считаются супом. Я едва успеваю отскочить, бурда пролетает мимо меня в паре сантиметров, щедро разливаясь по полу и части лавки. — Значит, ни сегодня, ни завтра ты не ешь. А там, глядишь, поумнеешь!