ГЛАВА 17. ГЛЕБ

Проще сорваться в пропасть… Проще зависнуть в полете. Трудно нести свою черствость… Что же в конечном счёте? Кирилл отрывается от созерцания внутренностей «Лексуса» и, утерев нос рукавом своей рубашки, говорит: – Я не понимаю тебя, чувак. У тебя же есть возможность просто перевесить в другую группу. – Мы учимся в одном универе, на одном курсе. Встречи неизбежны. И как, по–твоему, это будет выглядеть? Что я испугался какой–то девчонки? Я бесцельно кручу в руках ключ на двенадцать. – Да ладно, кому какое дело? – Ты видел страницу этой чокнутой. Там вот–вот откроют тотализатор, ожидая, когда же я, сдамся. Мой друг качает головой и возвращается к ремонту двигателя люксовой тачке. – Сегодня ты опять весь вечер будешь занят? – слышится вопрос Кирилла из–под капота. – Тренировка, потом буду таксовать. – Скоро придется записываться к тебе на аудиенцию. Ирония друга веселит меня. Да, он прав, сегодня я вырвался всего на пару часов. Мне просто захотелось с кем–то поделиться тем, что творится в моей жизни. Конечно, Кирилл не знает о том, что Громова провела ночь в моей комнате. Думаю, он бы точно не понял моего поступка. Да и девчонке я обещал, что не буду трепаться об этом. И почему я сдерживаю обещания перед Громовой? Хотел бы я знать ответ на этот вопрос. Помимо ежедневных подколов, Жени, еще я столкнулся с попытками матери снова свести нас с Алиной. Вчера вечером Верещагина заявилась к нам домой с «Наполеоном» в руках. Только утром я видел, как она садилась в «Порш» к незнакомому мне парню, а сейчас, сидя на кухне в моем доме с моей мамой разглядывает мой школьный альбом. А после мать зачем–то ушла к соседке. И, конечно же, Алина воспользовалась ее получасовым отсутствием. Был ли я против? Мне девятнадцать и вид девушки в красивом кружевном белье вытесняет все остальные мысли из моей головы. Единственное, что меня напрягло это то, что в момент близости с Алиной, я представлял, что мои руки гладят тело Громовой. Вот это уже действительно паранойя. Может Кирилл прав и нужно просто перейти в другую группу? Думаю, и Громова будет этому рада. *** – Ты должен учиться, а не работать ночами. – Мама раздражена и это не лучшее начало утра. Передо мной на столе уже стоит стакан с кофе и горячая яичница на тарелке. – Это не мешает моей учебе, мам. Я не пропускаю занятия, мои оценки ничуть не хуже, чем у других. Принимаюсь за завтрак и готовлюсь выслушать мамины аргументы. – Меня не волнуют другие. Другие тоже пишут рефераты от руки? В двадцать первом веке? – Мам, это мой косяк, и я сам с этим разберусь. Хорошо? Кажется, я сказал это слишком резко. Мама отшатывается от меня и до конца завтрака не произносит ни слова. Ну вот, контров с матерью мне еще не хватало. *** Сегодня Громова словно забыла о моем существовании, и все пары проходят на удивление спокойно. Возможно, зря я с утра первым делом посетил деканат и узнал в возможности перейти в другую группу. Да, это возможно, но только после первой сессии. Что ж, еще два месяца я потерплю выходки Громовой. Тамара Васильевна Лобова превзошла саму себя, и сегодня каждый из нас получил тему для доклада, который должен быть готов к следующему семинару. – Не из интернета, дорогие мои. Погуглить и я могу. Вам уже пора научиться пользоваться библиотекой университета. Поверьте, это поднимет вашу эрудированность на новые высоты. Хатамян позади меня комментирует слова препода по естествознанию, а Захаров смеется, как осёл. Эти двое будут отличными друзьями. Если, конечно, не вылетят после первых же экзаменов. Но такой расклад грозит только Захарову. Он на бюджете, как и я, а вот Хатамян удачное папочкино вложение. Конечно, не все с курса отправились в библиотеку. Кто–то попросту забил на задание, кто–то уверовал в силу интернета. И почему я не удивлён, когда вижу в читальном зале Громову и ее подружку Дашу? Они уже нашли нужные учебники и сейчас что–то старательно изучают. Я же все еще роюсь в деревянных ящиках в поисках материала по той теме, что выпала мне. – Ну что за хрень? Будто нельзя просто скачать этот дурацкий доклад?– гневный шепот заставляет меня отвлечься от карточек, которыми забит длинный деревянный ящик. По правую руку от меня стоит девчонка с курса. Кажется ее фамилия Жилина. Захаров вечно пускает на нее слюни. Да, она действительно привлекательна. Блестящие каштановые волосы переливаются в люминесцентном свете, что падает с потолка. Обтягивающие джинсы отлично подчеркивают ее широкие бедра и тонкую талию. Ей не холодно в этом топе на тонких лямках? На дворе октябрь и мы живем в Сибири. Она вообще в курсе этого? – Исаев, да? Можешь мне помочь? – Жилина прикусывает нижнюю губу и касается моего плеча. – Да, конечно. Терпкий запах ее духов едва не вызывает тошноту, когда мы вдвоем склоняемся над ящиком, где она ищет нужный учебник. Девчонка, не умолкая, болтает, а я просто улыбаюсь, даже не пытаясь вникнуть в ее слова. Наконец–то все нужные ей книги найдены, их координаты выписаны, и она шагает к библиотекарю с видом победительницы. Прежде чем приступить к поиску своих учебников, я оборачиваюсь и вижу, что Громова не сводит с меня презрительного взгляда. Она злиться? Что в голове у этой чокнутой? Но мне совсем нет времени об этом думать, тем более мой телефон, что звенит в кармане толстовки, нарушает тишину. И как я забыл выключить звук? Быстро отвечаю, когда вижу, что звонит мама. Она знает, что я на парах и звонит очень редко. Обычно пишет сообщение и всё. Что–то явно произошло. – Глеб? Сынок! Все хорошо? С тобой все в порядке? Где ты? – встревоженность матери пугает меня. Что это с ней? – Мам, мама, послушай мня! Все хорошо, я в библиотеке. Но она будто не слышит меня и снова задает одни и те же вопросы. Мне приходится практически кричать в трубку, чтобы она успокоилась хотя бы на пару секунд и услышала меня. – Мне позвонили, наговорили такие вещи о тебе. Сынок, я … Дальше я не слышу маминых слов, потому что вижу, как Громова хватает рюкзак и стремительно ретируется из читального зала, не сводя с меня глаз. – Мама, я перезвоню. Все хорошо. Я готовлюсь к докладу в библиотеке. Скидываю вызов. Возвращаю все карточки в ящик и, схватив свой рюкзак, спешу догнать Громову. Она направляется в сторону пожарного выхода. Видимо поняла, что я рвану за ней и таким образом решила меня запутать. Но я увидел, как она скрывается за углом. Коридор у пожарного выхода практически всегда пуст. Вот и сегодня здесь кроме нас двоих никого. – Стой, Громова! – приказываю я и останавливаюсь, ожидая, когда и Женя прекратит движение. – Чего тебе надо? Не видишь, я тороплюсь! Глядя на меня, девчонка медленно переставляет ноги, чтоб оказаться ближе к лестнице. – Я сказал, стой на месте, Громова! Боясь того, что она снова сбежит, медленно приближаюсь к ней. Женин рюкзак сползает с плеча, а она скрывается в полутьме, что создаёт отсутствие окна и любого освещения, кроме того, что над самой дверью. Стена позади неё, всё, что есть в данный момент. Попалась! Еще пару шагов и я возле Громовой. Когда я так близко, она кажется такой маленькой. В её глазах смятение, но подбородок поднят. Она явно храбрится сейчас. – Это ты позвонила моей матери? Стискиваю лямку рюкзака, ожидая ответа. Хотя точно знаю, что это ее рук дело. – Пф, не в моём духе. А если бы и так, то что? Мамочку жалко? – выплёвывает ответ мне в лицо, привставая на цыпочках. – Бедный мальчик, бедный, бедный мальчик. Рисуя пальцем на щеке линию, по которой скатывается воображаемая слеза, Женя ехидно улыбается. – Я терплю гадкие картинки, твою ложь в постах в социальных сетях, стерпел даже твою грубость в ту ночь, когда спас тебя от пьяных девиц. Но впутывать сюда мою мать – это уже, ни в какие рамки, Громова! Моя ладонь припечатывается в стену, слева от лица Жени. Она вздрагивает. Да она напугана! Громова вжимает шею в плечи, что минусуют от её роста ещё пару сантиметров. – Пошёл ты, придурок! Что хочу, то и делаю! Ничего с твоей мамочкой не случится, а вот моего брата, ты на кладбище отправил! – Перечитай заключение патологоанатома, дура! Я.Не.Виноват. Моя вторая ладонь справа от лица Громовой. Твою мать, как же я зол сейчас! И еще одно слово этой чокнутой и я за себя не отвечаю. – Я всё знаю! Таких как ты, нужно в клетке держать, чтоб нормальные люди не гибли! Она толкает меня в грудь своими кулачками и грозно сводит широкие брови. – Тебе место в психушке! – рычу я, наклоняясь к самому лицу Жени. И это моя фатальная ошибка. Ее запах мутит рассудок, а приоткрытые пухлые, влажные губы заставляют забыть о причинах моей злости. Я просто целую ее. Черт меня возьми, я целую Громову! Мой язык не находит сопротивления и легко проскальзывает в ее рот. Женя хватает меня за ворот толстовки и крепко его стискивает. Ткань трещит от натиска, а после я чувствую, как её тёплые руки касаются моего лица. Касания обжигают кожу, когда она исследует скулы. – Глеб…– шепчет Громова, всасывая мою нижнюю губу, ни на секунду не отпуская мое лицо из своих ладоней. Почему она не отталкивает меня и с удовольствием принимает участие в этом безумие? Я всего лишь хотел закрыть ей рот. Но сейчас я прижат к ней всем телом, а наш поцелуй не похож ни на один из тех, что были в моей жизни. Мое имя, что срывается с губ Жени, действует на меня как афродизиак. Она первый раз назвала меня по имени. Я не хочу, чтоб поцелуй прекращался и втягиваю воздух носом, когда ощущаю мягкие пальчики под своей толстовкой. Я даже не понимаю, как их туда занесло. Женя осторожно проходится ими по резинке моих спортивных штанов, гладит и царапает мой твердый живот и ребра, дрожит и беспокойно дышит. Мы оба словно оторваны от реальности сейчас. Кажется, ее сумасшествие передалось и мне. Разве можно после всего, что натворила эта девчонка так самозабвенное ее целовать? Но горячая влажность ее рта не отпускает ни на секунду. А маленькие ладони под моей футболкой перехватывают дыхание и заставляют легкие гореть. Ещё ни разу за пять минут, мы не взяли перерыв и похоже, поставим рекорд по продолжительности поцелуя. Но, как только она согревает ладонями мою спину, я получаю сильнейший укус за язык. Её округлившиеся глаза смотрят на меня с недоумением, хотя всё еще затуманены. – Ты… ты, Исаев! Мы… я… так же нельзя! Она убегает, подхватив рюкзак с пола, и я слышу оскорбления в свой адрес, пока тишина не сменяет их. Я опираюсь спиной на стену и, прикрыв глаза ладонью, медленно сползаю на пол. Что произошло в моем мозгу, когда я решил ее поцеловать? Или мозг вообще не участвовал в этом безумии?