ГЛАВА 22. ЖЕНЯ

Снег танцует белыми искрами, На ладонях разжигая пламя. Кем же друг другу стали мы? Или когда–то станем? Лариса Анатольевна в очередной раз настаивает на семейном ужине, а я еще прошлый не забыла и вздрагиваю при воспоминании о нем. Отец Игоря, конечно, более уступчивый человек, но от этого факта мое желание встретиться не возрастает. Сам Игорь написывает мне длиннющие сообщения с уговорами заночевать у него. По его словам, он недавно поступил гадко и больше такого не повторится. Но я–то знаю, что держать себя в руках ему всё сложнее. Дашка толкает меня в бок, когда Кольский отрывается от своего стола и придирчиво оглядывает нас. Он всегда так поступает, чтобы понять, кому интересна лекция, а кто дремлет, спрятавшись за учебник. Я откладываю телефон и широко улыбаюсь. Шишкина хихикает в воротник своей рубашки. Герман пальцем приманивает меня выйти к доске. Я собираю весь дух в кулак и спускаюсь с амфитеатра. Грозный с виду преподаватель, потирает черную бородку, и на секунду впав в задумчивость, говорит: – Евгения вы меня удивляете, – я молчу, а он продолжает. Мои глаза бегают по аудитории и, найдя Исаева, сужаются в тонкую щелку. Наблюдает, гад. – Не думал, что вы способны на подлость. – О чем вы? – Разве не вы сейчас полностью погрузились в виртуальный мир? – Да ей строчил ее Ромео. – С ехидством выкрикивает Кира, что сегодня приперлась с новым рюкзаком известного бренда. Кажется, она не намерена уступать, не смотря на слезы после моей пакости. – Спасибо, госпожа Лопуховская, – Герман намекает, чтоб он закрыла рот, проведя пальцем вдоль по губам. А потом обращается ко мне. – Любовь это прекрасно, Евгения, но на моих занятиях, прошу отдаваться усвоению материала, а не романтике. Хорошо? – Да, извините. Я возвращаюсь за парту с опущенной головой, и Дашка шепчет: – Он клевый. Идем сегодня ко мне, поедим пиццы и потрещим о нем. – Чур, ты платишь. Дашка соглашается, и я щипаю ее за коленку. После завершения пары, мы спешим уйти. Я на миг задерживаюсь на выходе и подозрительно настойчиво вглядываюсь в компанию парней, среди которых Исаев. Бейсболка скрывает часть его лица, но поджатые губы, говорят мне, что Захаров снова его бесит. И почему меня это волнует? Особенно та часть с губами и тем, что они умеют делать. Наверняка, многое, ведь наш поцелуй, просто вырвал из меня душу. – Эй, ты идешь? – Дашка упирается травмированной ногой в дверь, и деревянное полотно ударяется о стенку. Исаев, как и другие, реагируют на хлопок и оборачиваются. Я мгновенно линяю и ворчу на Шишкину, что нашла, куда пристроить свои кости! *** Мама приходит с работы как обычно около одиннадцати и, не раздеваясь торопиться на кухню посмотреть, что из спиртного завалялось в шкафу. Мишаня позаботился обо всем и купил две бутылки водки, селедку и даже сварил картошку в мундире. Закуска блеск! Я ее не встречаю, а она заглядывает в комнату, где я делаю домашку, болтая по Ваттсап с Дашкой. – Занимаешься? – Да, Даша на линии. – Передавай ей привет. – Ага, дверь закрой, пожалуйста. – Хорошо. Мама уходит, а я прошу Дашку скинуть мне фотки конспекта по праву, что я пропустила из–за танцев. В тот день, Шишкина не смогла пойти со мной на городское соревнование первогодок, так как в ее категории они состоятся чуть позже. Я же, получила диплом за участие, а она надеется, что возьмет хотя бы бронзу. Хорошо, что так верит в свои силы. Мне бы ее целеустремленность. Но тренер заверяет, что я очень даже способная ученица и за такой короткий срок, добилась немалого. – Ладно, спокойной ночи. Завтра увидимся. – Я отправляю ей стикер с собачкой под одеялом и отключаюсь. Голова раскалывается от перенапряжения. Приму душ и станет легче. *** Примерно в два часа ночи, дверь моей комнаты сотрясается от ударов. Видимо парочка за кухонным столом хорошенько набухалась и теперь мама спит, а Мишаня пытает удачу, в надежде, что дочь сожительницы развеет его тоску. Я испуганно жмусь в угол дивана, замотавшись в покрывало и жду, что же дальше. А дальше, ручка брыкается и вот–вот развалится от напора. Так и случается. Взъерошенный и еле стоящий на ногах Мишаня, переваливается через порог и облизывается, как кот налакавшийся валерьянки. – Женечка, я тебя разбудил? – Пошел вон! –Ну, Же–е–енечка. – Огромная лапа Мишани, хватает меня за лодыжку и выдергивает из–под покрывала. Пижамное платье задирается, и глазки алкаша загораются. Я пинаю его в живот свободной ногой и выбегаю в коридор, прихватив с тумбочки смартфон. Угги, шапка, пуховик и я в подъезде. Я не знаю, сколько я пробежала дворов и где вообще нахожусь. Ночь настолько темная, что не видно ничего дальше одного метра. Мой нос немеет от мороза, а голые ноги превращаются в деревяшки. Я уже, по–моему, с час брожу по окрестностям незнакомого района и ежесекундно озираюсь по сторонам, чтобы не вляпаться в какую–нибудь передрягу. В итоге, устало сажусь в беседку на детской площадке и вспоминаю о Сене. Брат нашел бы сто способов уберечь меня и не позволить матери скатиться на дно. Пар изо рта клубится густым облачком. Я ёжусь в пуховике, как в коконе и понимаю, что замерзну на фиг. Зарядки на телефоне достаточно, чтоб позвонить кому–то разок. Дашке не вариант, а больше и некому. Но, дернул же меня черт, закидать сообщениями Исаева! Сама не врубаюсь, что толкает на этот шаг. Будто он мой новый «03», вместо Сени. Смешно. Очень! « Привет. Я не знаю, кому мне еще написать. Я убежала из дома и уже окоченела, и…короче, я где–то на Ленина сто пятнадцать ». Нажимаю значок «Отправить» и представляю, как Исаев скоро приедет за мной, а я совсем не готова к такому. Спешно открываю чат сообщений и удаляю всё, что ему послала. Лучше б добралась до Шишкиной и пусть бы выслушала тонну нравоучений от нее, чем унижалась вот так, прося о помощи убийцу! В последних двух окнах в пятиэтажке затухает свет и выругиваюсь. Так и сдохну здесь. Одна. *** Я теряю счет времени, а батарея на телефоне сдается быстрее меня и сейчас я даже не могу определить, сколько нахожусь на морозе. На улице наверняка не больше минус пяти. Кожу коленей пощипывает, а озноб пробирает до костей. Мысль вернуться домой уже не кажется такой ужасной. Неожиданный свет фар вынуждает меня морщиться. Что за придурок светит прямо мне в лицо? – Ты точно чокнутая, Громова! Быстро садись в машину! Я в конец замерзла или это реально голос Исаева? Похоже, правда, он. Я отлепляю зад от бортика беседки и шагаю к нему. Исаев матерится или мне снова мерещится? Неужели мой облик вынуждает его так реагировать? Подумаешь, полудохлая девчонка, что ежедневно выносит ему мозг в жизни и в социальных сетях, смахивает на труп. – Знаешь, я сдуру написала тебе. Возвращайся домой, а я ещё немного посижу тут и тоже пойду. – Залезай, Жень, – но я не двигаюсь с места, и Исаев выбирается из салона "Калины", чтобы усадить меня внутрь. Спустя десять секунд он снова садится на место за рулем. – Чертова печка сегодня решила отказать. Еще парочка ругательств изо рта Глеба, пока он стягивает парку с себя, вызывает улыбку на моем лице. Что он задумал? – Накрой колени. Кто вообще ходит в ноябре в Сибири без штанов? Жаль, что ни один психиатр в это время не работает. Отвез бы тебя с большой радостью на прием. Расскажешь, что произошло? Я укутываюсь в его куртку и под ней растираю руками кожу, что на ощупь, как наждачная бумага. – Всё как всегда. Мама напилась, уснула, а Мишаня… – я обрываюсь на полуслове, отчётливо понимания, что не дружу с мозгом, раз чуть не растрепала о приставаниях сорокалетнего мужика. – Я часто убегаю. Вот и всё. Мне становится немного теплее, и я наконец начинаю приходить в себя. – Понятно, – тянет Глеб, постукивая длинными пальцами по рулю, а после заводит двигатель машины. – Тебе не стоит возвращаться домой. Он переключает скорость и "Лада" покидает двор. – Куда ты собрался меня отвезти? Я с паникой дёргаю ручку, но чертова колымага только трещит, а не выпускает. Да и выпрыгивать на скорости, хоть и маленькой, так себе фокус. – Остановись. Я не хочу никуда с тобой ехать. Я хочу домой! – Пару минут назад ты хотела замерзнуть на детской площадке, – напоминает он с ухмылкой и жмет на педаль газа. – Представляю лица мамаш с колясками, когда они нашли бы тебя на карусели утром. Я игнорирую его издевки и снова дергаю ручку. – Да успокойся, Громова! В лес тебя не повезу. Еще одну ночь проведешь в моей постели. Я слишком резко оборачиваюсь, а Исаев играет бровями. Твою ж мать, его улыбка вызывает горячую волну, что прошибает меня будто молнией от затылка до пяток. – Чего–чего? – держу эмоции внутри. – Я тебе не по зубам. Сам в курсе. Вроде бы и ничего такого, но курточку притягиваю к самому подбородку. Выбросил бы меня у моего подъезда и делов. Нет же, корчит рыцаря среди ночи. – Твоя планка Лера. Ну, или какая–нибудь старшеклассница, что мечтает встречаться с парнем постарше. – А кто тебе сказал, что под выражением " провести ночь в моей постели " я имел в виду что–то другое, чем просто сон? Да ты сама мечтаешь оказаться со мной под одним одеялом. Машина Исаева сворачивает в знакомые дворы. На улице почти совсем нет транспорта, поэтому мы так быстро добрались до его дома. Он выходит из "Калины" первым и без шуток, открывает мне дверь. Я вылезаю, продолжая прикрываться его паркой, и молчком иду за ним, постоянно оглядываясь назад, как в фильме ужасов. Сигнал домофона и мы в тамбуре, где хоть глаз выколи. Исаев подаёт голос, чтоб я не тормозила, а я? Я быстренько заскакиваю по ступеням и уже ни на шаг не отстаю. – Кстати, оказаться в твоей постели, я мечтаю меньше всего. Список анти–желаний. Слышал о таком? Их тоже загадывают на Новый год. – Тем не менее, одну ночь ты уже в ней провела. Кажется, твоим желаниям не суждено сбыться. Или ты про Дедушку Мороза тоже выкладываешь разоблачительные посты, и он внес тебя в черный список? Двери лифта открываются, и свет из кабины освещает лицо Глеба. И почему я совсем не чувствую злости? Он затягивает меня в подъемник и жмет на кнопку с цифрой семь. – Дедушку не тронь, – шепчу я и улыбаюсь. Он странно посматривает на меня, а я, вдруг задумываюсь, как выгляжу. Блин, меня же никто не видел без косметики. Это провал. Я шустро приглаживаю волосы и отворачиваюсь. – В чёрном списке у меня только ты. Ну и Лопуховская. Хотя она меня смешит. – Я намного безобиднее богатенькой феи, Громова. Имей это в виду, когда снова решишь с ней связаться. Расслабленная поза Исаева меня удивительным образом успокаивает. Его руки в карманах брюк–карго. На голове все та же черная бейсболка, которая так чертовски ему идет. Широкое, черное худи, выглядит ужасно уютным. Кажется, именно в ней он был в тот день, когда я и он… мы…и мои пальцы на его твердом животе. Не время думать об этом, Громова! Хорошо, что лифт доставляет нас на нужный этаж, и я не остаюсь в нем лужицей у ног Глеба. До квартиры мы движемся гуськом. Мне дико неуютно и неловко. А меня нельзя назвать трусихой. Я же выжила после встречи с Ларисой? Господи, прочь из моей головы! – Тот же запах старины, – я переступаю порог и топчусь на коврике. Исаев тоже не отходит от входа. Чего мы ждем? Аккуратно сбросив угги, встаю на тёплый пол. Или мне он кажется тёплым? – Где твоя мама? Вспомнив о ней, закусываю щеку изнутри. Наш с ней телефонный разговор прошёл в духе криминальных разборок. – На ночном дежурстве. Она медсестра в областной больнице. Ах, да, ты же в курсе! Даже знаешь, как туда позвонить. Глеб забирает из моих рук свою и мою куртки, и они отправляются на вешалку над полкой с обувью. – В следующий раз надень что–нибудь потеплее, – бубнит он, кидая мимолетный взгляд на мою ночную рубашку, что едва достает до колен. – Думаю, что горячий душ тебе не помешает. Ты же… э–э…замерзла в этом. Он машет рукой в мою сторону, а сам разглядывает свои кроссовки. Я смутила Исаева своим видом? – За маму прости, – честно говорю я. – А насчёт душа, я не против. Но, можно я сначала чего–нибудь выпью? Я мнусь, боясь ступить на территорию, что знакома, но жутко напрягает. – Чай? Или чего покрепче? Его глаза снова смотрят на меня, и я чувствую себя намного комфортнее в чужом доме. Глеб скидывает обувь и практически тащит меня на кухню. Зажигает свет и что–то начинает искать в навесных шкафчиках. – Я, конечно, не уверен, но, кажется, где–то был коньяк. Нашел! – он достает чистый стакан из шкафчика над раковиной и наливает мне алкогольный напиток янтарного цвета. – Думаю, этого хватит, чтобы согреться. Пьяная ты обычно затеваешь драки, как тогда в клубе. Исаев просто упивается сейчас своей властью над ситуацией. Засранец! Я залпом выпиваю алкоголь и зажмуриваюсь. – Ух, ядрёный, – я даже забываю о том, что он сказал про мою тягу к приключениям под градусом.– Теперь, пойду греться. Он напоминает куда идти, и я исчезаю. В крошечной ванной вполне прилично. Даже плитка с изображением дельфина, точно такая же, как была у моей бабушки, навевает хорошие воспоминания. Раздевшись, забираюсь в чугунную чашу и задергиваю шторку. Сначала вода обжигает, а затем усыпляет. Я едва не валюсь навзничь от того, как приятно. Могла бы стоять вечно, но пора выбираться. Воспользовавшись белым банным полотенцем, я одеваюсь, напоследок прохожусь махровой тканью по волосам и открываю шпингалет, чтобы выйти. Глеб ожидает меня, прислонившись плечом к двери, что ведет в его спальню. Сейчас на нем белая футболка и спортивные штаны. – Согрелась? Его вопрос едва слышно. Взгляд парня блуждает по моему телу, и я замечаю, как двигается кадык на его шее, когда он сглатывает слюну. – Немного, – я тоже сглатываю. – Дашь мне одеяло, и тогда точно перестану дрожать. Мы оба не двигаемся. Я жму на выключатель, и темнота накрывает наполовину, так как прямо в окно светит луна. Большая и нереально жёлтая. – Одеяло… на кровати. Помнишь дорогу? Я слышу шаги Исаева и уже через секунду чувствую его запах. Он слишком близко, его дыхание шевелит волосы на моей голове. – Я ничего не помню, – я приподнимаю голову и вижу взгляд, что не замечала раньше. Серая радужка, потемнела, сделалась пугающе чёрной. – Пожелаешь мне спокойной ночи? Спрашиваю, не думая над вопросом. Да и Глебу, скорее всего, плевать на него. – Ты забыла и о том, что было у пожарного выхода в универе? Шепот Исаева вызывает мурашки, что атакуют мое тело моментально. Но после того как костяшки его пальцев проходятся по моей левой скуле, я забываю вообще обо всем. Ненарочно следую за движением его руки по своей щеке, как котёнок за лаской и бубню: – Это ошибка. Я расслабилась, а ты… Я размыкаю губы, когда Исаев обводит их большие пальцем. – Ты всегда винишь меня, Громова… всегда… Последнее слово он выдыхает в мой рот и захватывает нижнюю губу, слегка ее прикусив. Ладони Исаева на моей талии и я чувствую, как он сжимает ткань ночной рубашки в кулаках. Я не двигаюсь и не соображаю. В голове пустота. Только сердцебиение. И отдаётся оно во всём теле. – Глеб… Я пытаюсь языком вытолкать его язык, но делаю только хуже. Они сплетаются и будто примагничиваются. Исаев расценивает это в свою пользу, и поцелуй становится настоящим. Пользуясь моей беспомощностью, Глеб беспрепятственно запускает руки под мою рубашку и мучительно медленно его ладони двигаются по моим ребрам вверх туда, где мое сердце беснуется в груди. – Глеб, ты чего? – успеваю пробормотать и втянуть воздуха. Мне всё труднее думать и сопротивляться. Он целуется как никто другой. А прикосновения убивают. – Глеб, ты меня слышишь? – Женя…– проговаривает он дрожащим голосом, словно умоляет меня помолчать и дать ему продолжить. И как только кончики его пальцев касаются моей груди, он целует меня снова. Но этот поцелуй требовательнее и настойчивее, чем предыдущий. Я наваливаюсь на него от ощущений, что раскалённой лавой текут по венам и вцепляюсь в его напряжённые предплечья, чтобы не упасть. Но то, как я поступаю дальше, неподвластно объяснениям. Я обнимаю Глеба за шею и закрываю глаза. И он распознает мой сигнал и действует более раскованно. Сжимает, гладит, пощипывает мою грудь, а после его правая рука движется вниз по моему животу, а пальцы поглаживают кожу над резинкой моих трусиков. Исаев проталкивает свое колено между моих колен и в эту же секунду его рука оказывается под кружевной тканью. – Глеб, пожалуйста… Я замираю от того, что он делает со мной и стараюсь прекратить это тем, что шевелюсь. Но, его рука не позволяет отстраниться. Я ерзаю, часто дышу и еще больше, усугубляю своё положение. Чувствую, что внизу тяжелеет от удовольствия. Глеб сначала поглаживает там у меня между ног, словно готовит к чему–то потрясающему. Затем его длинные пальцы проникают немного глубже и легко скользят по влажности, что сам Исаев и вызывает. Он шумно дышит, кусает мои губы, и дрожь его тела переходит ко мне. Я крепче обвиваю его шею и прижимаюсь вплотную, словно проваливаюсь в обморок. Он склоняет голову, и мы целуемся с большим рвением. Я не понимаю, что происходит, но мое тело полностью в распоряжении Глеба. Я чувствую его нетерпение, но оно совсем не пугает меня. Почему с Игорем все иначе? Почему интимные касания Глеба мне кажутся правильными и естественными? Исаев пятится назад, увлекая меня за собой. Мы покидаем коридор и оказываемся в его комнате. Здесь света больше от настольной лампы, чем от висящей в небе луны. Глеб разрывает наш поцелуй и разглядывает мое лицо из–под опущенных ресниц. Он тянет вверх мою ночную рубашку, и я беспрекословно поднимаю руки вверх, помогая ему раздеть меня. Он делает шаг вперед, и я падаю на его кровать, позволяя ему разглядеть свое тело. Прикрыться от его взгляда и желания не возникает. Мне нравится, как он смотрит. Такое чувство, что трогает меня на расстоянии. Потом я всё же инстинктивно закрываю ладонями грудь и наблюдаю, как он стягивает футболку через голову. Каждая мышца напряжена, а проступающие кубики пресса, завораживают и гипнотизируют. Матрас прогибается под тяжестью его веса, и Глеб нависает надо мной. Черные глаза изучают мое тело. Челюсти парня плотно сжаты. Когда, наконец, его пальцы снова находят контакт с моей кожей, мы оба вздрагиваем, словно разряд тока проходится сквозь нас одновременно. Я неподвижна и борюсь сама с собой, готовая удрать в любой момент. Если бы я только могла… или хотела… Я кое–как принуждаю себя не дрожать и поднимаю руки над головой. Последний винтик в мозгу перестаёт работать, и я уже не осознаю, что творю. Глеб шумно выдыхает и целует меня. Наши тела соприкасаются, и я чувствую его горячую кожу своей обнаженной грудью. Он целует не так, как в первый раз и даже не так, как пару минут назад в коридоре. Исаев уже не скрывает свое желание. А когда его ладонь накрывает мою правую грудь, я издаю странный звук. Черт, это стон? Я теряю контроль! Вот почему разрешаю ему всё и даже больше. Но, что я могу противопоставить его напору? Я, похоже, не против и очень жажду продолжения. Глеб наклоняется и теперь, я клянусь, что в меня упирается его… его… Я связываю наши языки и перестаю думать. В эту самую минуту его пальцы гладят, мнут и делают что–то невероятное с моей грудью. А после Исаев целует мою шею и его губы спускаются ниже. Когда он втягивает в рот вершину моей правой груди, я выгибаюсь навстречу его ласке и запускаю руку в волосы на его голове. Какие они мягкие, как и поцелуи, которыми он меня покрывает. Я хочу выдавить хоть один внятный звук, но получаются вздохи, что только распаляют его на действия. Каждую клеточку моего тела, пронизывает эмоциональная дробь, я расставляю ноги и понимаю, что сделала хуже. Глеб просто укладывается на меня, как кусочек пазла. Наверняка он воспринимает это, как приглашение. Отрываясь от моего тела, Глеб быстро раздевается, а я не могу отвезти взгляд от его стремительных движений. Я с опаской наблюдаю, как он обнажается, и на миг зажмуриваюсь. На тот самый миг, когда передо мной появляется то, что я видела в своей жизни лишь мельком. Улыбка Глеба приобретает дьявольский оттенок, пока он расправляется с небольшим пакетиком, взятым откуда–то с тумбочки. Боже мой, я точно не сплю? Без особого труда, Глеб справляется с контрацепцией, а я как пришибленная, лежу и пялюсь в одну точку. Ту, что у него между ног. Он возвращается на кровать и, сглотнув, подцепляет резинку моих трусиков. Я честно пытаюсь вымолвить хоть слово, но его вид блокирует восприятие. Глеб без труда стягивает последнее, что было на мне из одежды, глядя прямо в мои глаза. Я бормочу в полной тишине, и эхо быстро долетает до его ушей. Я перед ним во всей красе, но ужас, появившийся на моём лице, никак не замаскировать. – Мне остановиться? – его хриплый голос звучит, как что–то чужеродное в этой накаленной, до предела, атмосфере. Я немного медлю, а потом отрицательно верчу головой и удобно устраиваюсь на спине. Глеб облизывает свои губы и проводит ладонями по моему телу, от шеи до бедер. Это странным образом расслабляет меня. Я готова полностью ему довериться и из моей головы напрочь исчез образ того Исаева, которого я ненавидела целый год. Удерживая меня за бедра, Глеб одним ловким движением переворачивает меня на живот. Я чувствую, как кончик его носа чертит узоры на моей спине, как его губы запечатляют поцелуи на коже вдоль моего позвоночника, как его ладони гладят мою попку. Осторожно подгребаю под себя одеяло и прогибаюсь, когда он склоняется и прикусывает мочку моего уха. Господи, я вот–вот попрощаюсь с прошлой собой и… не успеваю закончить единственную адекватную мысль, возникшую внезапно, как резкая, спонтанная боль, разрушает меня изнутри. Я вскрикиваю и каким–то чудом, оставшийся в груди крик, передаю подушке. Уткнувшись в неё лицом, до онемения сжимаю кулаки и не ослабляю их, пока внизу живота не исчезают болезненные спазмы. Как только наступает облегчение, я глубоко вдыхаю и приподнимаюсь. Щеки мокрые от слез, а на языке привкус крови. Наверное, я прокусила губу и не заметила этого. Глеб замирает. Почему он не двигается, хотя уже находится во мне? Словно прочитав мои мысли, Исаев начинает движения. Боль у меня между ног уже не такая невыносимая, но ноющие ощущения не дают мне выдохнуть и распознать, то удовольствие, о котором все твердят. Да его попросту нет, удовольствия этого! Одно сплошное разочарование! Глеб то ускоряется, то замедляется, а я? Я поддаюсь всему, что он делает, и мысленно считаю минуты до логического завершения. Через несколько минут я понимаю, что Глеб получил то, чего хотел. Я чувствую, как он выходит из меня, слышу какие–то звуки, но не могу набраться смелости, чтобы оторвать лицо, вновь прилипшее к подушке. Неожиданно свет в комнате гаснет, и я благодарю бога за это. Глеб укрывает нас обоих одеялом, укладывается на кровать, сгребая меня в охапку. *** Я просыпаюсь, когда только–только начинает светать. Из–за снега за окном, в комнате довольно тускло. Я боюсь смотреть вбок. Туда, где спит Исаев. Хорошо, что я лежу с краю и есть шанс бесшумно выскользнуть наружу. Господи, что я натворила…Я растираю лицо руками и присаживаюсь, притянув колени к подбородку. Глеб ворочается, а я затихаю, молясь о том, чтобы его сон неожиданно не прервался. В поисках своей одежды, обвожу глазами мебель и замечаю ночную рубашку, висящую на спинке стула. Осмотрительно выбираюсь из–под одеяла, хватаю ее, надеваю и замираю, не видя нигде поблизости своих трусиков. Зато штаны Глеба на самом видном месте. Беру их взаймы и покидаю его спальню на цыпочках. В прихожей, улавливаю себя в зеркале и не верю отражению. Неряшливый, небрежный вид, волосы торчком, на щеке метка от скомканной наволочки. Ух, пора бежать отсюда скорее! Ноги в сапоги, пуховик на плечи и я берусь за ручку входной двери, которую с той стороны дергает мать Глеба. Мы нос к носу и я прям вижу, как она ошарашено открывает рот. – Здравствуйте…– я обхожу, ее справа и несусь по лестнице, невзирая на лифт, что находится в шаговой доступности. Блин! Блин, блин, блин!