ГЛАВА 28. ЖЕНЯ

Не скроют туманы, Не спрячут снега. Тебя от обмана, Меня от тебя… Дашка уже пять минут рассказывает о том, как круто провела время в Турции, а я снимаю спортивную форму и проклинаю физкультуру за то, что она вообще существует. В школе я вечно пропускала уроки и в конце года с горем пополам получала тройку. Как говорил физрук – за милое личико. – Ты когда–нибудь видела дельфинов вживую? – Дашка натягивает кофточку, что как по мне маловата ей на пару размеров. Чего это она решила продемонстрировать свои формы? – Нет, ни разу. – А я… – Шишкина продолжает хвастаться тем, что побывала в дельфинарии. Я же замираю от вида Исаева в коридоре. Между нами снова только зажатый в моих руках свитер крупной вязки. Не знаю, зачем я его взяла, ведь на мне из одежды лишь нижнее белье. Глеб и я, рассматриваем друг друга, будто находимся наедине и за стенкой, не переодеваются парни. – Жень, ты услышала, что я сказала? – голос Дашки звучит совсем рядом, и я размораживаюсь, словно ко мне поднесли лампу. Исаева уже нет. Может не показалось? – Извини, я задумалась. – О чем? Об Игоре? Как прошла ваша ночка после разлуки. Ты недавно говорила, что собираешься к нему. Я быстро всовываю ноги в джинсы, собираю волосы и искусственно улыбаюсь подружке. Надеюсь, она не распознает обманку. – Всё отлично. Любовь–морковь. В реальности, я избегаю Игоря и даже заблокировала его в некоторых социальных сетях. После прихода его мамаши и этой командировки, мне не хочется видеться с ним. Все как–то неправильно и нелогично, что ли. Правда мама, жужжит над моим ухом каждый день и твердит, что с Игорем, я буду как у Христа за пазухой и не узнаю, что такое жить от зарплаты до зарплаты. Возможно, нет, наверняка, мама мерит по себе. У них же с отцом было всё замечательно, пока, смерть Сени не отправила их обоих в нокаут. – Перекусим? – я киваю Дашке. – О, а ты видела какой у меня загар. Я мысленно прикрываю лицо рукой от ее слов. Конечно, я заметила, что кожа подруги приобрела медный оттенок, но кричать об этом во всё горло, я не собираюсь. – Да, ты красотка! И стиль сменила? Дашка игриво подмигивает и вышагивает передо мной в новых брюках, что на ее заднице сидят как влитые. Я присвистываю, и она смеется. – По–моему, ты хромать меньше стала. – Отдых творит чудеса! В хорошем настроении, мы выдвигаемся в столовку, и я мечтаю, не встретить по пути Исаева. Почему я не прикрылась, когда он так открыто глазел? Просто встала, как истукан и позволила оценить черный комплект, купленный на денежки Желтова. Дура! Одним словом – дура! А может всё потому, свидетелем какой сцены я недавно стала? Драка, что случилась за поворотом универа, меня парализовала. Не физически естественно, а морально. Глеб помог тому парню, не знаю, как его зовут, когда остальные снимали видео и сразу же транслировали в сеть. Он единственный вступился за него, не испугался, что сам пострадает. Хотя…отчетливо помня Глеба на ринге, вряд ли бы ему досталось. Господи, я сажусь за столик с тарелкой гречки и соком, чтобы немного унять разбушевавшиеся фантазии. Я же ненавижу Исаева! А тут прямо рассыпаюсь на слюнявые частички. Дашка приземляется с подносом, полным всяких салатов, но меня это мало волнует. Я снова и снова прокручиваю образ Глеба, ударившего того мужика, что лет так на десять старше него и как мантру бубню себе под нос пожелание брата: «с парнем надо чувствовать безопасность». Блин, Сеня! *** Социология, как и математика, мне дается относительно легко. Я получаю зачеты по этим предметам и как все, молюсь перед парой Кольского. Только бы коллективные мольбы помогли. Я ни фига не готовилась, так как сначала разбиралась с Мишаней, что подкараулил накануне у подъезда с просьбой поговорить с мамой. Я его послала, но вечерний эфир в ВКонтакте меня окончательно убил. Подписчики требуют видео и фоток Исаева, словно на нем держится моя популярность. В ответ, я накидала им записей с братом и написала, что сейчас нахожусь в кризисе. И еще в каком! Одна сплошная черная полоса. Ладно, хоть мама работает и не прикладывается к бутылке уже две недели. Телефон вибрирует в кармане, и я оглядываю аудиторию, предполагая, что Исаев пишет. Но, сегодня он на своем привычном месте и не дышит мне в спину. Не зря я вспоминаю о маме. Сообщение от нее. Она пишет, что остается в ночную смену на ревизию. Ух, слава богу никакого Мишани. – Доброе утро! – Герман появляется перед нами с улыбкой на миллион долларов. Точно грядет массовый отстрел. – Рад всех видеть. Даже тех, с кем сегодня познакомлюсь впервые. К вам особое внимание. Дашка как–то равнодушно прикусывает кончик ручки. Неужели прошла любовь, завяли помидоры? Странно. – Здравствуйте! – громко произносит Лопуховская. А она вот, чересчур светится от счастья. Чего все такие подозрительные? Герман обводит аудиторию суровым взглядом, словно пытается запугать нас перед началом зачета. После он просит Леру собрать все зачетки, а сам раскладывает билеты на столе. – Хоть бы мне досталось про римское право. – Шепчет Шишкина, скрещивая пальцы под партой. И чего она трясется? Наверняка выучила все от и до. Наконец, мы по очереди тянем билеты и, судя по довольному лицу Дашки, она знает ответы на оба вопроса. Я же пялюсь на свой билет и пытаюсь вспомнить про зарождение системы права. – Даю вам на подготовку пятнадцать минут, после начну вызывать по алфавиту. – Голос Германа гремит над затихшими студентами. Он усаживается за стол и принимается распределять зачетки в том порядке, в котором будет нас вызывать для ответа. Я слежу за преподом и совсем не вникаю в суть того, о чем буду рассказывать. Я попросту, не имею понятия, что говорить. Мне нужно чудо, чтоб не заработать пересдачу. Я слышала, что на них, Кольский срывается с цепи. – Кхм, – Герман принимает на себя все наши взгляды. – Громова, не могла бы ты подойти? Я? С какого перепугу. Время ещё не истекло, да и я не самая первая в списке. – Иди–иди сюда. Кольский манит меня, а сам спокоен и сдержан. Я же, едва могу дышать. Не спеша спускаюсь по лестнице и подхожу к преподавателю. – От тебя я такого не ожидал. – Он с треском припечатывает мою зачетку корочкой вниз, и я вижу заполненную строку с его подписью. – Я не делала этого. Внимание всех студентов моментально привлекает стол Кольского. – Ты вообще представляешь, чем это грозит, Громова? Герман поднимается со стула, и я внутренне сжимаюсь от его высокой фигуры, стоящей рядом. – В чем дело вообще? Мешаете готовиться! – капризный голосок Лопуховской злит Кольского еще больше. – В чем дело? – он хватает мою зачетку и трясет ей. – Вы с чего–то решили, что такое может вам сойти с рук? Может еще кто–то додумался выставить себе зачет и подделать мою подпись? Будущие юристы! Я трясусь от страха и от злости. Кира гордо встаёт и, глядя на всех из–под наращенных ресниц, вносит предложение: – Подделка – это нарушение правил университета! Я читала устав и знаю, что за такое грозит отчисление. Я права? Если переживу этот день, засуну голову Лопуховской в унитаз! – Ты права, только ещё нужно доказать, что Женя подделала подпись. – Дашка тоже поднимается со скамьи, и они со стервой устраивают бессловесную войну взглядов. – Да это вообще треш! – Громову к ректору отправьте! – Да заткнитесь, мешаете! Гвалт голосов незаметно переходит в полный хаос. – Тихо, я сказал! – Герман бьет ладонью по столешнице с такой силой, что зачетки подлетают над ней. В аудитории моментально воцаряется тишина. Я поднимаю взор на амфитеатр, и в это самое время со своего места поднимается Исаев. – Герман Дмитриевич, это я сделал. – Уверено заявляет Глеб, не сводя с меня глаз. – Что ты сделал, Исаев? – уточняет Кольский, обходя свой стол. – Проставил зачет в зачетке Громовой. – Слишком дерзко повторяет Исаев. – Серьезно? Вот это номер! Вы считаете меня идиотом? Я двадцать лет проработал опером прежде, чем решил учить студентов. В зачетке явно женский почерк. А твой почерк, Исаев, я на всю жизнь запомнил, изучая твои рефераты. Сядь на место! Глеб сжимает челюсти и делает так, как велит преподаватель. – Принеси свою тетрадь, Громова. – Теперь Герман снова смотрит на меня. Я бегу за ней, а Дашка вовремя подталкивает ее к самому краю парты, и шустро возвращаюсь назад. – Посмотрим, – Кольский листает мои конспекты, придирчиво вглядывается в буквы. – Постой здесь, пожалуйста. Последнюю фразу он выдаёт на ходу. Высокий, крепкий с кожаными браслетами на запястьях, Герман создаёт впечатление телохранителя, а не педагога. – Разворачиваем тетради и показываем мне! Никого не задерживаем. Всем ясно? Хатамян с Захаровым тут же прячут рюкзаки за спину и корчат из себя прилежных студентов. Алимов первый демонстрирует тетрадку, и Герман движется вверх. Возле Лопуховской он складывает руки на груди. – Госпожа Лопуховская? Я жду. – Вы сейчас серьезно? Проверьте ее подружку сначала и дело с концом!– фыркает Кира и раздраженно откидывает волос на спину. Ее движения слишком резкие. Это точно она нарисовала зачет в моей зачетке. Дашка быстро передает Герману свою тетрадь и его профессиональный взгляд сразу оценивает степень причастности Шишкиной к незаконным художествам. – Мы ждем, Кира. Герман нависает над девушкой, а она нервно теребит шариковую ручку. Спустя пару секунд такого напора, Лопуховская вскакивает и начинает верещать: – Мы что на допросе, Герман Дмитриевич? Вы привыкли колоть задержанных, а мы не преступники, мы студенты! Я буду жаловаться в ректорат! Почти минуту они сверлят друг друга взглядом, а после Кольский ухмыляется и произносит: – Громова, Исаев, Шишкина – зачет. Положите свои билеты на стол к Лопуховской и можете идти. Мужчина разворачивается и, быстро преодолевая ступени, спускается к своему столу. – Готовься, Лопуховская, я спрошу тебя по одному из четырех билетов или по всем. Преподаватель пожимает огромными плечами. – Это несправедливо! Я пойду в деканат и…– лицо Киры покрывается красными пятнами, когда я, Глеб, и Дашка кладем перед ней наши билеты. – Пойдем вместе, Лопуховская! Ты, я, зачетка Громовой и твоя тетрадь. Согласна? Кира поджимает губы и усаживается на свое место. Я уверена, таким образом, она мстит мне за рюкзачок и за возросшее количество подписчиков в моём аккаунте. Что ж, хотела? Получай! – Обалдеть! – Дашка прижимается к стене в коридоре, а я и Глеб стоим на расстоянии и просто молчим. – Вы чего? Кира в заднице! Обожаю Кольского! Наконец–то королева растаяла и стала прежней. – Ты идешь на танцы сегодня? – спрашиваю подругу, стараясь не глядеть на Исаева, который не торопясь движется в главный холл. – Нет. У меня делишки дома. А ты? Там же сегодня прокачка женского нутра. – Пойду. Немного разгружу мозги. После того, что только что произошло, надо переключиться на что–то классное. – Тогда удачи, напиши или позвони потом. Мы с Шишкиной обнимаемся на прощание, и я следую по той же дорожке, что и Исаев минутой ранее. Интересно, что у Дашки за делишки? Учить наизусть Уголовный кодекс? *** На морозе думается плохо, но я резво шевелю извилинами, видя, как Исаев копошится у работающей машины. Меня к нему ведет невидимая сила или скорее декабрьский ветер, что уже вызвал по коже мурашке. Отчего–то, я рада, что он еще не свалил. Будто надеялась на это как на что–то необъяснимое. – Глеб! – называю его по имени, и он реагирует незамедлительно. – Не подбросишь до дома? Он засовывает щетку, которой сметал снег с лобового стекла в карман на двери и говорит: – Садись. Я растираю замерзший нос и забираюсь в «Ладу». В салоне приятное тепло. Пуховик душит меня, и расстегиваю замок от подбородка до груди. Исаев не смотрит на меня, усаживаясь за руль. Я сама–то готова к какому–либо разговору? Сомневаюсь. «Калина» трогается и наконец, я могу сложить мысли в предложение. – Спасибо…я знаю, что Лопуховская организовала всё, и…в общем, спасибо. – Не за что. – Говорить со мной он не настроен. Так и быть. На проспекте через пару километров, замечаем аварию. Не удивительно на такой скользкой дороге. Глеб проскакивает перекресток на последних секундах зеленого сигнала светофора, и я понимаю, что до моего квартала уже недалеко. За магазином, где работает мама, машина вписывается в поворот под управлением Исаева и сбавляет скорость около многоэтажки с нужным номером. На площадке, как и у подъезда никого. Я отстегиваю ремень безопасности и поворачиваюсь к парню. По радио играет песня Клавы Коки, она заканчивается, когда я хочу открыть рот. Ее сменяет «Комета». В памяти вспыхивают моменты с посвящения. Глеб тянется, чтоб вырубить звук, но я перехватываю его руку, и наши пальцы мигом сплетаются. Он по–прежнему не смотрит на меня. Свободной правой рукой, касаюсь, его щеки и насильно вынуждаю повернуть голову в моем направлении. Скулы Исаева напрягаются от моей смелой выходки. Я еще чуть–чуть придвигаюсь к нему и теперь, мы в миллиметре друг от друга. Не желая терять пойманные ощущения, указательным пальцем дотрагиваюсь до его носа. Веду им до самого кончика и подцепляю губы. В такой близости и глаза в глаза, я перестаю бояться. Всего. Совсем. Снимаю с него капюшон, жертвуя своим первым прикосновением к его лицу, и изучаю Исаева, будто впервые вижу. Темные зрачки с невероятно серо–голубой радужкой сковывают меня. Я притискиваюсь еще ближе. Больше некуда. Наши руки продолжают создавать замок, зато двум другим, я быстро нахожу занятие. Кто бы поверил, что я, Женя Громова, позволю Исаеву сжать мое колено. А сама? Сама, залезу под его толстовку и распрямлю ладонь на горячем животе. – Я должна тебя ненавидеть, Исаев. – Но? – Помолчи, пожалуйста… Мы практически целуемся, а моя ладонь опускается ниже. К кромке спортивных штанов Глеба. Я осторожно оттягиваю их, и дорожка из волос щекочет подушечки пальцев. Один его вздох и мой язык поддевает нижнюю губу Исаева. За «Кометой» прозвучало уже не меньше пяти песен, но кажется, что это нас нисколько не тревожит. – Жень? – шепчет Глеб. – Что? Я просто говорю спасибо. За себя и за того парня. – Улыбаюсь от вырвавшейся присказки. Боковым зрением, улавливаю силуэт в знакомой кожаной куртке. Блин, Игорь!!! Слишком резко отпрянув от Глеба, гляжу в окно на Желтова, который движется к подъезду. – И за то, что подвез, спасибо. – Бросаю ему, почти выпрыгивая на улицу. Я отвратительно поступаю, но никак иначе. Да и с Исаевым перегнула, похоже. Только он не причем, я же руки распустила. Я!