Глава 20. Сергей

- Прикинь, оттрахал соседскую сучку! Есть ещё порох в пороховницах-то! – киваю Олегу.

Хороший мужик. Изнеженный больно, но Ленке сгодится. Они даже чем-то похожи. Изъясняются, как в 19-м веке. Хорошо, не по имени-отчеству.

- И что же с ней стало? – пытает Олег.

Мангал кровожадно пыхтит из-за брёвен. Мясо ещё маринуется. Скоро буду нанизывать на шампура. Для моей сыроежки купил сосисон из мясо-заменителя. Соевый, тобишь! Оливье без мяса, селёдка под шубой без селёдки… Вот же баба досталась! И чем её только кормить?

- А ничё! Прибегает соседка. И орёт благим матом. Ваш безобразный кобель изнасиловал Пусечку! А я отвечаю: «Слышь, ты, красопета! Твоя сука сама отдалась. Никакого насилия. У меня, говорю, ветеринарка знакомая есть, ща зафиксируем».

- И чё? – Лежа танцует на месте. Замёрз. Худосочный! Жирка бы ему нарастить. Пока дал тулупчик взамен его модной пальте.

- Ну, поехали, чё! Эта сука… ну, в смысле, хозяйка, насела на Лерку. Говорит, вычищай из моей благородной пизды это бесовское семя. Ну, в смысле не из её, а из сучкиной.

- А Лерка чё? – Олег простирает ладони над жаром огня. Руки – моим не чета. Сразу видно, артист! Утончённый.

- А Леруха ей всё объяснила. Типа, опасно на ранних этапах аборт нерожавшим собакам. У них же всё, как у нас, у людей.

- Это точно, - вздыхает Олег.

- Леруха, козява моя, как наденет врачебный халатик… Ух! Ревную её, не могу, - я ворочаю хворост в мангале.

- Есть к кому? – уточняет Олег.

- Да хоть этот её, лопоухий начальник. Стопудов у них было! – я сжимаю изгиб кочерги.

Олег отрицательно машет башкой. Смешной он, в ушанке:

- Ляля делилась со мной. Этот Бобруев…

- Бобров! – поправляю его.

- Да, - Олег продолжает, - Он якобы даже её замуж звал в своё время. Она не пошла, потому, что не любит.

Я гляжу на огонь, представляя её и Боброва. С любым мужиком представляю её, и готов раздавить. Эта девочка только моя! Не отдам. Никому. Если только сама не свинтит и не бросит.

- Интересно, - роняю задумчиво, - А если я ей предложу выйти замуж. Пойдёт?

- Не дави, подожди, дай привыкнуть. Вы вместе с июля?

- Ага.

- У тебя хоть нет зла в виде бывшего мужа. И ведь никак не избавишься! Вечно он где-то маячит поблизости, - произносит Олежа с какой-то отчаянной злобой. И я понимаю, что эта проблемка куда посерьёзнее, чем у меня.

- Лерок говорила, что Ленка его не простит и не примет обратно.

- А вдруг? – вопрошает Олежик. И я понимаю, он думает! Держит в уме.

- Не вернётся, - бросаю, - Она слишком гордая баба. Такие, как Ленка измен не простят.

- Так хочу иногда слышать мысли. Залезть в её голову, - делится друг.

- Оооо! На фиг, на фиг! – спешу возразить, - Я думаю, крыша поедет от всей этой бабской хуйни.

Тут вблизи появляются наши Снегурочки, феи. Девчули. Похожи! Но только с лица. А вообще, очень разные. Очень! Я это понял ещё на морях.

Зажимаю ладонями рот:

- Материться нельзя! А то Лерка не даст. Оставит без сладкого в праздник.

- Дрессирует она тебя! – поддевает Олег. Вот же хер образованный. Без единого мата, и в лоб.

- Да иди ты, ещё кто кого! – я пихаю коряжку, она улетает в сугроб.

Олег подаёт, взяв за край:

- В подчинении женщине есть своя прелесть. Иногда так охота позволить себя оседлать.

- Ты про позу наездницы? – щурюсь, - Ага! Лерку только пусти. Я кончаю на раз, когда она сверху.

- Учись отвлекаться, - советует Лежа, - Я вот к примеру, считаю в уме.

- Чё, к примеру, считаешь? – парирую я.

- Умножаю трёхзначные числа.

- Серьёзно? Ну, ты, брат, даёшь! А чё, слабо́ прямо щас?

- Не слабо́, - пожимает плечами Олег.

Говорю наугад:

- 373 на 175?

Он закрывает глаза. Я невольно себе представляю их с Ленкой в постели. Как, двигаясь в ней, он считает в уме…

- Шестьдесят пять тысяч двести семьдесят пять, - произносит.

- Ща, подожди, - достаю телефон. Проверяю. И, правда!

- Ебануться, ты хренов Эйнштейн!

- Эйнштейн был физиком, - хмыкает Лежа, - А тебе ещё минус за мат.

Я решаю рычать, когда тянет ругнуться. Очень хочется вылюбить, высосать, выстонать. Вынуть всю душу. Её и свою! И уснуть, ощущая горячее, нежное тело под боком.

Ещё пару деньков мы побудем вдвоём. А потом обещался приехать сынуля. Я хотел отказать. Но подумал, так проще. Пускай познакомятся сразу. Узнают друг друга в лицо.

Лерка, конечно, слегка удивилась. Слегка – мягко сказано! Вспоминаю себя, когда малолетний окатыш застыл у дверей.

Рассекретился:

- Здравствуйте, я ваша сына!

Мне было тогда сорок лет.

Точнее, сказал он не так:

- Зы-зы-здравствуйте, - произнёс, запинаясь. Он был худым и усталым. Волосня, как у бабы, сзади собрана в хвост, - Я ваш с-с…

- Сосед? – я решил подтолкнуть разговор. Очевидно, пацан заикался.

Он решительно выразил:

- Нет! Я ваш сын.

Я оглядел новым взглядом «пришельца». И сразу припомнил, с кем спал. На вид парню было 16, а может 15. Могло быть и больше. Тогда его жизненный старт затесался в далёкое прошлое. И не вспомнить уже, с кем мутил.

- Ты чё-то путаешь, парень, - сказал извинительным тоном. Попытался закрыть дверь входной.

- П-подождите! – завопил негодяй и просунул кроссовок, совсем не по-детски большой, в приоткрытую щель.

- Чё, обурел? Щас за шкирку выброшу, понял? – огрызнулся.

А он. Он достал бумаженцию. Клетчатый лист от тетради. Я взял, машинально прочёл. Мысли тут же забегали, как тараканы.

- Откуда? – обрывисто выдохнул я. И вчитался в те буквы, которые сам написал. Ещё там, на заре своей воинской службы. Ещё там. До всего…

- Это мы-м-мама оставила, к-когда меня бы-б-бросила, - выдавил парень.

Я вспомнил её, белокурую жаркую. Провонявший казарменный быт. Сочность нежных грудей. Совсем взрослых, по-бабьи. А я? Я влюбился в неё. Был юнцом. Приходил каждый вечер, под окна, и ждал. Наш командир незаконно присвоил её. Я ревновал, но ничего не мог сделать.

Только адрес её потерял. В толчее, что последует дальше, я не смог разобрать, где кончается грань. И был рад, когда кто-то из наших заверил меня:

- Ирка уехала, вместе с гражданскими.

А вот теперь, значит, снова вернулась?

- Бросила? Где? – уточнил я.

- В детдоме, - ответил пацан.

Я неотрывно смотрел ему прямо в глаза. А в груди нарастало то самое чувство. Болезненный спазм. Вот-вот закипит и накроет. Но я смог. Одолел! Стиснул лоб и на шаг отступил от двери:

- Проходи, поболтаем.

Кроме этой записки, изъеденной временем, он притащил мне ещё один свежий конверт. На нём прочитал адрес нашей соседки. Что всю жизнь провела в той деревне, где рос. Она и сейчас доживала свой век. Я раз в год посещал её, когда приезжал к материнской могиле. Помогал, вопреки возражениям. То денег оставлю, то ребят пригоню, чтобы крышу чинить.

А бабка Авдотья за это рвала на могилке траву, прибиралась. Цветы посадила. Любимые мамины белые лилии.

- Да брось ты меня, Сергуня! Я старая, скоро помру, - говорила Авдотья. И так каждый год.

«Сергунечка, пишеть тебе Авдотия Тихоноуна. Соседка по матери, дом 25. Тут мальчонка искал. Говорить, твой сынок. Я спросила его: - От Таиски? Он говорить: - Неа. Так что мне ему говорить? Давать адрес твой у городи?», - взглядом я наскоро кончил письмо.

Оказалось, соседка отправила парня. Сама нашкорябала эту записку. Собралась на почту. У них, по старинке. Уж сколько я втюхивал ей телефон? Не брала! Письмом-то «надёжнее». Глядь за окно. Там тот самый парнишка, ещё не ушёл. Ну, она, простодыра, ему говорит:

- Унучок, уважь бабку. Снеси письмецо до почтового ящика. А как ответ-то придёть, я тебя позову.

Ну, а этот? Конверт осмотрел. Прочитал для кого, и поехал по адресу.

- Авдотья, Авдотья, ну что с бабки взять? 88 лет, как никак, - усмехнулся.

- По ней и не скажешь, - ответил мой якобы сын.

- Тебе-то лет сколько? – взглянул на него.

Обнаружилось, кроме того, что парнишка хромал. Подволакивал левую ногу. Я не стал уточнять, почему.

- Мне восемнадцать ис-с-сполнилось.

- Ого! Взрослый, значит? – я смотрел, и пытался найти в этом дохлике сходство с собой. Не нашёл! Потому, что не помнил себя в его возрасте. Или может… Ещё потому, что напомнил он мне не меня самого, а братишку.

Парень кивнул. Я продолжил допрос:

- Как зовут?

- А-артём. Так назвали в детдоме.

- В детдоме, - повторил я, представил себе это место. Какое оно? Может, лучше не знать.

- У меня дэцэпэ, - поделился Артём.

«Ах, вот оно что», - тут я понял, с чем связана эта его хромота, худоба, заикание. Наверно, поэтому мать его бросила? Но не факт, что он – мой!

- Так, значит, чай пьём и едем в больницу, - объявил.

- В б-б-больницу? З-зачем? – испугался Артём.

- Будем тест на отцовство делать, - я достал зачерствевшие пряники, чай. Нечасто гостей принимал.

Артём рассказал, что его поместили в особую группу для отстающих детей. Но потом передумали! Так как он отставал лишь физически. А по уму обгонял своих сверстников. От безысходности много читал и учил языки. И к своим 18-ти знал разговорный английский и чешский.

- А чешский зачем? – уточнил.

- Н-ны-нравится. Он с-с-смешной.

Артёма не били в детдоме. Жалели. Да и потом, он им всем помогал. Добрый парень! Простой и беззлобный. Как я.

- Однажды ми-меня чуть не взяли в семью, - поделился.

- Чего чуть? Передумали?

- Я н-не пошёл.

- Почему? – дожимал.

Он взглянул на меня таким взрослым, осмысленным взглядом. Так не смотрят подростки. Так смотрит проживший тяжёлую жизнь человек.

- Я ми-мечтал, что н-найду н-настоящего папу.

Мы сделали тест. Но пока ожидал результатов, я думал о том, что не брошу мальца. Тот поступал в туристический ВУЗ. Вторая по счёту мечта – путешествовать. В итоге исполнились обе.

Когда я увидел, что тест подтвердил факт отцовства, то впервые за долгие годы всплакнул. Словно вселенная сжалилась! И в мою одинокую жизнь постучался живой человек. Воплощение братика Гришки. Продолжение меня самого.

Артём поступил, отучился. Закончил с отличием ВУЗ. Я впервые гордился, что это - мой сын, когда был на его выпускном, на вручении дипломов. А второй раз, когда он сумел подтянуться.

- Есть! Сто! – вскрикнул я, будто сам одолел неподвластный барьер.

Под моим руководством он стал мужиком. Возмужал, подкачался. Почти перестал заикаться, коверкать слова. Я отыскал ортопеда, который, пускай до конца не исправил, но сгладил его недостаток, его хромоту. И эта «ошибка природы», как он называл себя сам, со временем стала почти незаметной другим.

На какой-то научной херне его заприметил приезжий дедок, отельер. Позвал за границу, испробовать навык. Я поначалу не верил, что Тёмка всерьёз.

- А как же я? Значит, вот как оно? Растишь вас, растишь, а потом…, - занесло. Ведь я не растил! Не по собственной воле. Потому и пытался ему компенсировать всё, чего сын был лишён.

Он писал каждый день. После – каждую пятницу. Потом – каждый месяц. Потом перестал.

- Я приеду на праздники, - выдал недавно. После того, как я сменил статус в социальной сети на «влюблён».

- Встречаешься с кем-то? – спросил.

- Неа, - соврал я, - А ты?

- Ды так, то одна, то другая, - сказал легкомысленно. Ишь, Дон Жуан! – А кто такая В-валерия Михалёва?

«Твоя новая мамка», - подумал с усмешкой. А вслух сообщил:

- При встрече узнаешь.

- Понятно, - ответил Артём.

Может, я и ссыкло, но боюсь этой встречи. Чего боюсь? Сам не пойму! Двое самых любимых людей познакомятся. Если выгорит, будем семьёй. Если нет… Не хочу раньше времени думать об этом…

От звука хлопушек меня лихорадит! Но я потерплю. Сам разрешил детворе порезвиться. Новый год наступил. Мы кричим и целуемся. Лерка виснет на шее. Её губы со вкусом шампанского, так горячи.

- С новым годом, какуль, - шепчет в ухо.

- С новым счастьем, козява, - целую в ответ.

Про себя добавляю, боюсь говорить: «Это ты! Это ты – моё новое счастье».