Глава 27. Лена

Папа уже на подъезде к Москве. Я дома, жду его. Дочки гуляют. Гуляют с парнями, конечно! С одной стороны хорошо. Проводят, не страшно за них. Но с другой… Я провела им обеим ликбез по ТБ. Обе сделали вид, что умнее.

На кухне пюре и печёнка. Сказала, погрейте! Опять грызли холодное? Недоеденный кусь тёмно-серого цвета с поджаренным боком. Беру, доедаю. В таком виде Влад обожал. Влад… Как же так?

Вспоминаю отцовскую фразу:

- Подозревают в хищении денежных средств…

Неужели, СК «Эталон»? Влад не мог! Его, сто процентов, подставили.

Не заметив, на стрессе, съедаю ещё два куска подрумяненной печени. Ох, куда же ты вляпался, Влад? И как сильно? Отрываю у хлеба горбушку, жую. Я сама заработаю язву, с такими вестями.

Минут через сорок стоянии возле окна, я вижу отцовскую Ауди. И, когда он взбирается вверх по ступеням, уже караулю в проёме двери.

- Па, говори! – успеваю наброситься, прежде, чем папа заходит.

Он практически вносит меня в коридор:

- Так и знал! Накрутила себя? - разувается.

Жду и смотрю неотрывно. Дыхание сбивчиво, руки дрожат.

- Ну, пап! Не томи! – напираю.

Он, распрямившись, бросает с упрёком:

- Ты хоть бы чайку предложила отцу.

Закрываю глаза, выдыхаю. Мне бы самой не мешало! Чайку. С коньячком.

Ставлю чайник. Беру себя в руки. На кухню заходит отец и садится за стол:

- Ну, как у девчонок дела?

Я смотрю на него:

- Потихоньку.

- А у тебя? – он с волнением смотрит на то, как я мну полотенце.

Расправляю его:

- Хорошо. Было! До того момента, пока ты не озвучил мне новость.

- Я не мог умолчать, - произносит отец, - Ты должна понимать, дело очень серьёзное! Тебя могут вызвать для дачи показаний.

- Меня? – оседаю на стул.

Он поджимает губу. Видно, как тяжко даётся ему эта фраза:

- Ты как свидетель. Как бывшая жена, и жила с ним в период…, - папа вздыхает, - В период его махинаций.

Я ощущаю, как пульс ускоряется:

- Каких махинаций? Ведь это же бред! – говорю убеждённо, но тут же смотрю на отца, - Ведь так?

- Я не знаю. Пока что не знаю, - слышу я, прижимаю ладони ко рту.

И пути назад нет! И отец произносит:

- Красинского взяли.

- Красинского? – щурюсь я и пытаюсь припомнить, откуда я знаю его.

- Он большой человек, - отвечает отец, добавляет поспешно, - Был большим человеком! Его пасли уже долго. Я и сам лишь сегодня узнал. Список его прегрешений немал. Хищение бюджетных средств в особо крупных размерах, на протяжении нескольких лет. Он прокололся с последним проектом. В котором участвовал Влад.

- Турбаза? – шепчу еле слышно.

- Не просто турбаза, а лыжный курорт. Элитный курорт. Подставное лицо, которому выдали деньги, являлось наводчиком. Купюры пометили. Часть их нашли в личном сейфе Красинского. А другую – в ячейке, которой владеет мой зять.

- О к-какой сумме речь? – говорю.

А отец усмехается:

- Речь не о сумме! О сроке, который теперь угрожает ему. Красинский наймёт адвокатов. Попытается выставить Влада виновником. Конечно, любой суд поймёт, кто есть кто! Но Владу, в любом случае, не отвертеться. Он пойдёт соучастником в деле.

Голова тихо кружится. Мир теряет привычную яркость. И хоть чайник уже отключился, но я не спешу наливать.

- И… сколько лет ему светит? – как будто не я говорю эту фразу.

Ведь речь о тюрьме! Настоящей тюрьме. В которую Влада посадят. Надолго?

- При хорошем раскладе, пять лет. При плохом – не меньше десятки, - отец смотрит в сторону. И та отчуждённость, с которой звучат эти цифры, пугает меня.

- Десять лет… Это где? – говорю, находясь между явью и сном.

Тихо сглотнув, и всё ещё глядя куда-то в себя, отец отвечает:

- В колонии, Лена, в колонии.

Я машинально встаю. Нужно различать чай по чашкам. Но, стоит мне это сделать, как тёмная муть окружает, сгущается. Я опираюсь о стол. Слышу папино:

- Тихо, тихо, присядь! Я всё сам, сам…

Кипяток монотонно журчит, дверцы хлопают. Десять лет. Десять лет несвободы. Сейчас ему сорок шесть, а будет пятьдесят шесть, когда он выйдет. Двадцать шесть - дочерям. Это – взрослые женщины! Десять лет – это целая жизнь.

Холодные слёзы текут, а я не пытаюсь их вытереть. Нет сил, даже руку поднять! Чашка горячего чая становится рядом, на стол. Папа садится на корточки. Руки сжимают мои:

- Послушай, завтра я встречусь с одним человеком. Возможно, он в силах помочь.

- С… кем? – слышу собственный голос.

Папины пальцы скользят по лицу, вытирая солёную влагу:

- Зачем тебе знать? Просто доверься мне, ладно?

Что-то в его отчуждении, в холодной решимости слов, безотчётно пугает меня:

- А этот человек… он опасен?

Отец улыбается так, будто я подглядела в замочную скважину:

- Я никогда не подвергну опасности вас. Ты мне веришь?

Слёзы опять выступают, и катятся вниз по щекам. Папа, качнув головой, обнимает:

- Какая же ты ещё девочка. Ну, будет рыдать! Тише, кнопочка, тише.

На плече у него хорошо. Голова обретает твердыню. Даже мысли внутри, усмирив хоровод, прекращают кружить.

Слышу скрежет дверного замка. У входной двери – дочки. Весёлый девчоночий щебет возвращает меня в этот мир. Отец поднимается с пола, я вытираю глаза.

- Ой, деда! – кидается Ксюха.

- А что ты тут делаешь? – Есеня встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать.

- Да вот, приехал по делу в Москву. Думаю, дай проверю, как тут мои девчонки?

- А девчонки гуляют! Домой не загонишь, - возмущаюсь, чтобы скрыть свой настрой, - Уроки сделали?

- Ой, мам, не нуди, - мнётся Сеня.

- Я тебе дам, не нуди! – наезжаю в ответ, - Почему не погрели еду? Хотите язву себе заработать?

- Я грела, - парирует Ксюха.

- Погремушка! – толкает сестра.

- Ой, я же вам тут принёс кое-что, - оживляется «деда».

Ну, какой же он деда? Я смотрю на него и не верю, что папе уже столько лет. Шестьдесят, с пребольшущим хвостом. А по виду не дашь! Возраст папе на пользу.

- Какой-то подарок мне обещали в ювелирном доме. Вот эту бумажку предъявить. Я взял две, - достаёт из-за пазухи флаеры.

- Ух, ты!

- Покажи! – девчонки, подобно сорокам, увидев картинки, галдят.

- Что там? – интересуюсь.

На флаере Ксюхи написано: «Подвеска на выбор, в подарок», и – до какого числа. Узнаю логотип ювелирной сети.

- А у меня другая! Смотри, мам! – вручает Есения свой.

Довольные дочки уходят. Отец никогда не является к нам без подарка. И даже в такой непростой, судьбоносный визит, не забыл прихватить «угощение» внучкам.

- А можно спросить, что ты делал в том самом магазине? Неужто, искал себе новые запонки? – щурю глаз на отца.

Мне не хочется думать плохое. Мой папа - не тот, кто способен предать! Он слишком уж предан одной, безгранично любимой им женщине.

- Да, вот, - достаёт из кармана коробочку.

Тёмный бархат снаружи, внутри – белый шёлк. На подушечке – птица колибри. Изящная брошь.

Даже без слов, я уже понимаю, кому предназначен подарок. У мамы с отцом годовщина. Они поженились зимой! И каждый год, в феврале, папа дарит ей разные брошки. У неё их в коллекции много, уже…

- Сорок шесть? – уточняю я.

- Да, - папа вздыхает, - Сорок шесть лет я терплю вашу мать. Не считая того, сколько мы с ней встречались до свадьбы.

- А она что тебе дарит? – улыбаюсь тепло.

- Пирожки! В этом году обещала с капустой, - папа смеётся.

- Какой-то неравноценный обмен, тебе не кажется? – шутливо упорствую я.

- Её главный подарок – две дочери, - смотрит на птичку.

И думает, видимо, также, как я? Что даже столь ценный подарок - далеко не гарантия вечной любви.