Глава 39. Лера

Июньская ночь за окном. Снаружи поют громким хором сверчки. Но громче них храпит Рымарь. Лежит на спине и храпит.

- Серёжа, - толкаю его.

Но Серый не реагирует. Отвечает ещё одной «трелью». В углу Броник тёмным пятном. Только он может выдержать трели хозяина и преспокойно сопеть в уголке. Но не я.

В обычное время я уходила с подушкой спать в зал. А Серый, проснувшись ночью и не найдя меня рядом, являлся туда. Брал меня на руки вместе с подушкой. И шепча:

- Я больше не буду, - нёс обратно к себе, на кровать.

Но сейчас здесь Артём. Не хочу, чтобы он, спустившись с утра, обнаружил, как во сне я пускаю слюну на подушку. А я так делаю часто! Когда крепко сплю. У всех есть свои недостатки.

Мой сон испарился. Я тихо спускаюсь в гостиную. Выпить вина и замёрзнуть. Это всегда помогало уснуть. Жмёшься после прохладной спиной к тушке Рымаря. Он сквозь сон обнимает тебя. И становится так хорошо и спокойно.

Внизу полутьма. Занавески открыты. А летние ночи у нас не такие, как южные. Светло от растущей Луны. На кухне я уже ориентируюсь даже без света, на ощупь. Никогда бы не подумала, что стану такой! Раньше готовить желания не возникало. Наверное, некому было? Сейчас я готовлю сама. Так нравится видеть экстаз на лице у Серёги. Не знаю, от чего он балдеет сильнее: от секса, или от еды? И то, и другое составляет важнейшую часть его жизни.

На кухне включаю светильник над мойкой. Вынимаю вино из холодильника. Пробка утоплена так глубоко. Не открыть! Я пытаюсь зубами и пальцами. Тут бы щипцы…

- Помощь нужна? – слышу сзади.

И, подскочив, едва не роняю бутыль. В темноте он, как тень. Как высокая чёрная тень. Но стоит ему шагнуть ближе, и свет достаёт до груди.

- Тёма! Выпугал до смерти! – шепчу возмущённо.

- П-прости, - извиняется он.

- Крадёшься, как зверь! Броник и то громче ходит!

- Ну, Лер, извини, не х-хотел нап-пугать, - он берёт из моих рук бутылку. И, сжав в кулаке её закруглённый конец, с громким чпоком вскрывает.

- Н-на ночь винишко? – смеётся.

Я вынимаю стаканчики:

- Хорошо помогает заснуть.

- Н-не спится? – вздыхает, - Мне тоже.

Я приглушённо смеюсь:

- Кто и спит в этом доме, так это твой папа.

- Н-наверно, я тоже буду х-храпеть в его возрасте, - хмыкает Тёма.

Стаканы краснеют от цвета вина. Я беру один. И, подпрыгнув, сажаю свой зад на кухонную тумбу. Чтобы хоть так быть с ним вровень. Неудобно смотреть снизу вверх.

- У меня даже мама храпит! Не поверишь. Ей уже шестьдесят. Но она вся такая, изящная, хрупкая…

- Прямо к-как ты? – ухмыляется он.

- Вернее, я как она, - поправляю, - Так вот! Никогда не подумаешь. Пока не окажешься с ней в одной комнате ночью.

Он смеётся шёпотом. Пьёт.

- Так что, я подрасту, - продолжаю, - И неизвестно ещё, может, буду погромче отца твоего храпака давать.

Думаю: «Надо же?». Уже строю планы! Как мы с Рымарем, два сапога, будем вместе стареть…

- П-повезло ему, - Тёма вздыхает.

- Отцу? – говорю я, имея ввиду своего.

- А м-мне вот никак не везёт. Н-наверное, всё п-потому, что д-детдомовский. Г-говорят, все проблемы из детства, - его голос грустит, навевает тоску.

- Я скажу тебе так. Все проблемы у нас в голове, - отвечаю, желая хоть как-то взбодрить, - Мне вот тоже, можно сказать, повезло.

Я замолкаю, боюсь торопиться, назвав везением наш с Рымарем хрупкий союз. Вон, у Ленки с Гордеевым двадцать лет жизни и дочери! Да и то разбежались. А мы? Нас друг с другом не держит ничто…

- Что п-призадумалась? – Тема, как будто поняв, говорит, - С-сомневаешься в том, п-повезло, или нет?

Зрит в корень, паршивец, и видит насквозь! Хорошо, что темно, а я к свету спиной. Надеюсь, что он не заметит, как я покраснела?

Халат чуть открыл мои бёдра. Желая его запахнуть, я на какой-то момент забываю, что в руке недопитый стакан. Вино льётся вниз, на штанину Артёму. Я что ли пьяна? Или руки из жопы?

- Ой, прости! – говорю приглушённо.

Мы одновременно смотрим туда. Наши лбы прикасаются, рождая такой странный звук. Словно две деревяшки столкнулись. Мне и смешно, и больно одновременно.

- Ушиблась? – он тянется, ставит стакан, - П-покажи!

- Ты хоть сам не ушибся? – смеюсь, убираю ладонь ото лба.

Но он смотрит совсем не на лоб, а на губы. Лицо его близко. И схожесть с Серёгой в глазах вынуждает меня замереть. Его взгляд, его цвет. Только вот без морщинок…

Мгновения Тёме хватает. Он, наклонившись, целует меня. И винные губы, совсем не по-детски накрыв, начинают ласкать.

Я прихожу в себя резко! Толкаю его.

- Прекрати! – вроде выпил немало. Но не столько же, чтобы рассудок терять?

Он дышит порывисто, смотрит в упор:

- Я д-думал, ты тоже…

- Что тоже? – громким шепотом требую я.

- Т-тоже хочешь этого, - переведя дух, отвечает Артём.

Он отстраняется. Встав со мной рядом, спиною к стене, смотрит во тьму спящей комнаты. Я тоже смотрю. И молчу. Тоже…

- П-прости, я н-не должен был, Лер, - наконец произносит Артём.

Я усмехаюсь, стараясь скрыть дрожь. Боюсь даже думать о том, что случилось бы, спустись сюда Рымарь.

- Я для тебя слишком старая, Тёма.

Он, качнув головой, отвечает:

- Н-не знаю. Мне возраст не важен. Мне в-важно д-другое.

- Что именно? – говорю боязливо.

На сей раз не спешит отвечать. Дышит шумно и долго молчит. Господи, только не это! Пускай это будут последствия винных паров. И банальная слабость. Но только не чувство влюблённости. Нет!

- Н-наверное, у н-нас с отцом схожие вкусы н-на женщин, - рождает он истину.

«Да, уж», - рассеянно думаю я. А мне-то что делать? Винить в том себя?

- Артём, ты мне очень симпатичен, правда, но…

- А вот, если бы, - продолжает, как будто не слыша меня, - Если бы м-мы с тобой вст-третились раньше? Ну, ты бы не знала отца. Т-ты могла бы вл-любиться в такого, как я?

Какая-то горечь во рту. Мне охота запить её.

- Какого такого? – пытаюсь понять.

Он в опасной, пугающей близости. Но не видно лица. Остаётся гадать об эмоциях, судя по голосу.

- Я н-не такой, как д-другие, - говорит он с обидой.

«Ты лучше других», - хочу я сказать. Но молчу! Не хватало ещё, чтобы он это принял за чувства с моей стороны.

- Я х-хромой, з-заикастый.

Вот тут я толкаю его:

- Прекрати!

- Ну, а что? Это п-правда, - голова опускается. Я со своей стороны вижу плечи. Хочу положить свою руку на них, но сижу неподвижно. Касаться не стоит! Ещё не остыл на губах поцелуй…

- Это глупости, Тём! – говорю, - Ты представить не можешь, как много я знала мужчин. И красивых, и с речью нормальной. Но они пустозвоны. Внутри – ничего!

Он, чуть повернувшись, бросает:

- А у м-меня что вн-нутри?

- У тебя внутри злыдень! - шепчу я, - Большой и прожорливый червь.

- У м-меня нет г-глистов, если ты об этом, - произносит насмешливый голос Артёма.

- Да причём тут глисты? – раздражаюсь.

Он тихо ржёт. Только плечи колышутся.

- Я д-даже н-на танцы п-пригласить не могу. Н-на медляк! – голос снова грустнеет.

- А ты пригласи в планетарий. Стихи почитай. Используй свои сильные стороны, Тём! У тебя их достаточно много.

- Н-например? – он глядит в мою сторону, хмурится, ждёт.

- Ты обаятельный, умный и добрый, - убеждаю его, - Языки знаешь, книжки читал. Твой отец за всю жизнь не прочёл ни одной, кроме азбуки. И то научился!

Он хмыкает:

- Папа к-конкретный! Я т-так не могу.

- Да уж, - роняю, припомнив, как Рымарь проткнул колесо, отлюбил в своём джипе, - Конкретнее некуда!

- Л-лер, ты не злишься? – стыдится Артём.

- Я не злюсь, - говорю и решаюсь.

Кладу свою руку ему на плечо. Ощущаю, как, вздрогнув, оно расслабляется. Он и впрямь как зверёк. Доверчивый, робкий, но дикий зверёк! Не знаешь, что сделает в следующий миг. Укусит за палец, или прильнёт? Ни то, ни другое. Артём зависает, словно боится, что я уберу.

- Давай просто забудем об этом? – говорю я, чуть сжав.

Он кивает:

- Д-давай.

Я сползаю, встав на ноги. Мою стаканы. А Тёма стоит у окна.

- З-знаешь, мне часто снится к-какая-то женщина, - делится он.

- Красивая? – щурюсь.

Он коротко машет:

- Н-не вижу лица.

- А что она делает? – любопытствую я.

Артём пожимает плечами:

- П-просто смотрит. Стоит и смотрит. Я пару раз п-пытался к ней подойти. Н-но она р-растворяется сразу.

- Я не большой знаток снов, - говорю, - Но, если она ничего плохого не делает, значит бояться нечего.

- Я д-думаю, это она. Моя мама.

Поникшая линия плеч в тесной раме окна вызывает сочувствие. Как многое мне неизвестно. Мне, младшей дочери, росшей в достатке, любви! Считавшей, что друг, её пре́давший, был концом света. Как щедро меня одарила судьба. Ни за что! Просто так. А кого-то она просто так обделила.

- Идём спаточки, Тём? – шепчу и тянусь к нему, чтобы взять за руку.

Он, доверчиво стиснув ладонь, позволяет вести себя. Словно ребёнок. Взрослый мальчик. Которому я по плечо. Мой новоявленный пасынок. Совсем неумелый в любви, но достойный её во всех смыслах слова…

В спальне я вижу, что Серый уже сменил позу. И спит на боку. Ложусь, прижимаюсь к нему.

- Лерчк, эт ты? – шепчет сквозь сон.

- Тшшш, спи, - говорю.

И слышу, как там, за стеной, ложится в постельку Артём.