Глава 41. Лера

Сегодня в нашем семействе большое событие. Я бы сказала, исторически важный момент. Который Ксюша, спустя много лет, будет вспоминать, и смеяться тому, как страдала. Ведь первое разочарование в парне - даже круче, чем первый секс. Если второе возносит, то первое влечёт тебя вниз.

Любовь – это американские горки. Только и жди, что за взлётом последует спуск! Но зато боевое крещение пройдено. Дальше будет значительно легче принять все подляны судьбы.

Со слов Ленки, у Ксюши с Егором случился разлад. Тот заболел, в связи с чем, не ходил на занятия. В это время коварный дружок, который, скорее всего, имел виды на Ксюху, один раз проводил её. Просто как друг! Целовать не пытался. Но того, что их видели вместе, хватило, чтобы высказать всем откровенную ложь. Будто Ксюха сама целовала его и призналась в любви.

Слух, как это бывает, оброс множеством разных деталей. И до Егора дошла обновлённая версия. Якобы, Ксюша его пригласила к себе. Где он стал её первым мужчиной. Хотя они с Егором божились, что первый опыт телесного толка разделят друг с другом. По причине всё той же любви.

В общем, история сложная. Для Ксюши обидная очень. Теперь она плачет! Не выходит из дома уже третий день.

Ленка с порога вздыхает. По лицу видно, что дело – труба! Но я всё равно уточняю:

- Ну, как там она?

- Лежит, от еды отказалась, - покачав головой, отвечает сестра.

Захожу, постучав. Вижу Ксюшу, спиною к двери. Свернулась калачиком, шмыгает носом.

- И кто это здесь плачет? – бросаю с излишней весёлостью.

Племяшка бормочет сквозь слёзы:

- Тёть Лер, отвали.

Ленка, прокравшись за мной, садится на стул. Я, примостившись на краешке розовой простыни, глажу поджатые Ксюшины лапки.

- Солнце, ты знаешь, что я раздобыла билеты на выставку Гинзбурга?

- Это кто? – шепчет Ленка.

Машу на неё:

- Ты не знаешь.

Я и сама, честно сказать не имела понятия. Накануне прочла в интернете о выставке, решила, что Ксюша оценит.

- Спасибо, - гундосит она.

Мы с Леной глядим друг на друга. Уж если искусство не в силах её разбудить, то будем брать личным примером.

Решаюсь начать:

- Ксюшунь, а тебе сколько лет? 45?

- 16! – роняет она.

- Вот! – утвердительно глажу её босоногие ступни, - А ты представь, сколько ещё впереди новых встреч. Ты хочешь на первом все слёзы выплакать? Оставь хоть немного!

- Лер! – удивляется Ленка, - Ты утешать пришла, или…

- Ксюш, а у меня в твои годы влюблённость была, так влюблённость! Твоя мама не даст соврать, - я моргаю Ленуське.

Она оживляется:

- Это ты про того лоботряса, который нагрянул к вам в класс?

- Ну! – я смеюсь, - Он новеньким был. Такой симпатичный! Типа репер. Ну, мы всем женским составом в него и влюбились.

Ксюша, помедлив, бросает:

- И что?

Переглянувшись с Ленком, продолжаю:

- Ничего. На дискотеке он меня пригласил всем девчонкам на зависть. У нас с ним был первый поцелуй. Вернее, у меня! Он-то уже целовался. Судя по технике, - я усмехаюсь, - Ну, а потом, когда я настроила планов, взлетела до самых небес, огорошил, что трахает Светку.

- Лер! – осаждает сестра.

А Ксюша, достав из подушки заплаканный нос, уточняет:

- А вы с ним уже…?

- В том-то и дело, что нет! – говорю, игнорируя Ленку, - Я обещала ему, что, как школу закончу. Не хотела спешить! Помню, хотела отдаться ему на выпускном.

Ксюша вздыхает. Наверное, тоже хотела…

- Ну, а он говорит. Мол, я – мужчина уже! Гулять с тобой буду, а спать с другой. Ну, раз ты не даёшь! Честным хотел быть.

- А ты? – шепчет Ксюха.

- Ну, а я, - я смеюсь с лёгкой горечью, - А я была рада, что не дала ему то, что просил. Но больно было очень! Рыдала. Вот прямо, как ты.

Ленок усмехается:

- А первой любовью твоей был не он!

- А кто? – хмурюсь я.

Ленка кусает губу:

- Влад Сташевский! Помнишь, как ты говорила, что хочешь замуж за него?

Ксюша садится. И лёгкая тень от улыбки скользит по заплаканным юным щекам.

- Над кроватью висел его постер. И каждую ночь перед сном она его гладила и говорила: «Спокойной ночи, Владушка», - копирует Ленка.

Я даже краснею:

- Ну, всё! Перестань!

Вдруг думаю: «Влад - это имя у нас на особом счету». Ксюша берётся гуглить Сташевского. Она не в курсе, кто это такой.

- Ой, этот что ли? – суёт мне смартфон.

На фото какой-то дрыщавый мужчинка с козлиной бородкой.

- Да, Владушка, время тебя не украсило, - сокрушаюсь.

А Ксюша смеётся.

- Ну, вот, вытираем мордашку, - тянусь к ней обнять, - А ты в курсе, что от слёз появляется больше морщин? Они ускоряют старение кожи! Это я тебе как врач говорю.

- Правда? – хмурится Ксюха.

- А то! – убеждаю её, - Так что айда умываться и чай пить будем. Я вам тортик купила!

- Ща, Сенька вернётся со школы, - Ксюха сползает с кровати,- Она сказала, что морду Егору набьёт.

- Сеня может! – смеюсь.

- Вся в отца, - шепчет Ленка.

И когда наша девочка прячется в ванной, цепляет меня за рукав:

- Лер, а это про слёзы… ты правда? Или на ходу сочинила?

Лицо напряженное. Ясно! Наверно, уже представляет, какой ущерб её красоте нанесла эта драма с Гордеевым?

- Читала в каком-то журнале. Вот, вспомнила вовремя, - бросаю.

Но Ленка не верит.

- Ленусь, прекрати! Ты ещё хуже Ксюхи. Как вобьёшь себе в голову что-то, - ерошу ей волосы.

Ленка, поймав мою руку, смеётся:

- Идём кушать тортик и портить фигуру? Раз лицо безвозвратно испорчено.

- Щас укушу! – наседаю.

Мы вместе выходим на кухню. И вскоре наш маленький цветик, умытый, утешенный нами, садится за кухонный стол…

Домой попадаю уже ближе к вечеру. Мой дом там, где Рымарь. Но квартиру сдавать не спешу. Иногда бывает охота побыть одной, отдохнуть друг от друга денёчек, другой. Сейчас, когда они вместе с Артёмом, приезжаю домой через день. Сегодня на ужин осталась картошка. Вчера Серый жарил, а Тёмка ему помогал. Мы с Бронником ели и мыли посуду. Он – языком, а я – мыльной губкой.

Написала ему: «Что купить?». Он молчит. Дрыхнет что ли? Или ещё не вернулся с работы? Сегодня у него там какой-то аврал. Говорит:

- Не волнуйся!

Он всегда говорит так. И я не волнуюсь! Я верю, что нет той проблемы, которую мой медвежонок не сможет решить.

На подходе к двери понимаю, что забыла в машине пакет. Там по кусочку торта, для Артёма с Серёгой. Тортик был вкусный, большой. Всем хватило! И Ксюша, кажись, успокоилась?

Говорит:

- Я поеду к гинекологу, пускай мне выдадут справку, где будет написано, что я ещё девственница. Я ему в нос суну, и гордо уйду!

- Так держать, аплодирую стоя! Потом мне расскажешь, какая физиономия будет у этого гада, - одобрила я.

А сестрёнка вздохнула. Вот такие они, проблемы подросших детей. Раньше водила к простому врачу, а теперь – к гинекологу.

Собираюсь вернуться к машине, как вдруг слышу в доме какие-то крики. Достаточно громкие! Рымарь обычно спокоен, как слон. Тёме тоже не свойственна эта привычка. Может, кто-то в гостях?

Подхожу. Изнутри слышен голос Серёги:

- Это так ты мне платишь за всё? Вот она, благодарность сыновья?

Я затихаю. Неужто, поссорились? Из-за чего?

- Т-ты всё н-неправильно понял, пап!

- Не зови меня так! Я тебе не отец! После того, что я знаю, я больше видеть тебя не хочу. Ни тебя, ни эту шалаву! – Рымарь так громко кричит, что слышно не только мне, но и соседям, наверное. Они у нас тихие и пожилые.

- Н-не называй её так! – отзывается Тёма с не меньшим азартом.

Значит, виной всему девушка? Тёма привёл её в дом? А отец не желает смириться?

- Уже оприходовал, а? На кровати? В отеле? Где, говори, сучонок! – буквально орёт мой обычно спокойный Сергей.

- Ты н-ничего не з-знаешь! Это всё т-твои бредни! Контузия! – пыжится Тёма.

- Не смей, - цедит Рымарь каким-то пугающим, сдавленным тоном, - Не смей говорить о контузии! Не смей выставлять меня психом!

- А кто ты? – отрывисто фыркает Тёма.

Доносится звон, жуткий грохот. И я, наплевав на приличия, врываюсь туда, чтобы это прервать...

Войдя, вижу сцену. Артём - на столе. Рымарь сзади него. Прижимает к столешнице голову сына, и рычит ему на ухо:

- Признавайся, присунул уже? Оттоптался на папкином пастбище?

- Серёж! – окликаю его, - Что здесь происходит?

Он поднимает глаза. Выражение взгляда пугает настолько, что я отступаю к двери.

- А вот и она, - его хватка слабеет.

Артём вырывается, пробует встать.

- Отпусти его, Рымарь! С ума сошёл? – пытаюсь его образумить. Поздновато воспитывать сына. Да и «метод кнута» – не вариант.

- Сука, пришла? За полюбовничка своего переживаешь? – цедит сквозь зубы. Оскал как у зверя. Глаза, как безумные.

Я порываюсь сбежать. Но Артём…

- Отпусти его, Рымарь! – повторяю я, словно молитву.

- Вместо него хочешь лечь? Ну, давай! На прощание! Скажи, ты давала ему? Утоляла обоих? – говорит он какую-то чушь. Не пойму, о чём речь.

Но шагаю навстречу к нему, словно в логово зверя...

- Что происходит? – повторяю как можно спокойнее.

Он улыбается:

- Что? Это ты мне скажи! Потаскуха!

Я морщусь, как будто от боли.

- Ты напился? – пытаюсь понять.

- Напиться? Хорошая мысль! Нужно было меня напоить, чтобы я ласты склеил. А вы не допёрли! Ждуны! – он отпускает Артёма.

Тот, видимо был с такой силой прижат, что не сразу встаёт. В щёку намертво влип подстаканник – плетёный кружок из соломки. Одна из вещиц, купленных мною в надежде украсить наш дом.

Рымарь идёт. Надвигается, словно медведь.

- Н-не трогай её! – распаляется Тёма.

Он близко. Но я не могу убежать. Мои ноги налиты свинцом. Мне не сдвинуться с места.

- Сука, мразь, - рычит он сквозь зубы.

Я почти не дышу…

И в этот момент между нами, рыча, появляется Броник. Встав мордой к Серёге, он демонстрирует хищный оскал. Я вижу, как шерсть встала дыбом. Ещё один шаг, и он прыгнет! И вцепится в горло хозяину. Тот застывает с разинутым ртом:

- Охуел? Ты, блохастая псина! А, ну, отвали!

Но Броник не слушает. Он продолжает рычать. Ну, а я отступаю к двери, наконец-то очнувшись от ступора.

- Вали, белобрысая курва! – доносится в спину.

Я бегу, спотыкаясь. Боюсь оглянуться. До самой машины бегу! А затем завожусь также быстро. Не вписавшись в крутой поворот, наезжаю на розу. Ту самую розу, которую мы посадили с Артёмом. Надеюсь, жива? Нет времени выйти, увидеть. Нет смысла…

Оцарапав о кромку забора капот, выезжаю. Давлю на газ так, что машина срывается с места. И в зеркале заднего вида ловлю его пристальный взгляд.

До дома я еду в полнейшем безмолвии. Только сердце стучит как шальное. Квартира впускает. Бессильно роняю себя на постель. И реву как белуга! Мой мозг не способен понять, что случилось. Но эти слова, этот взгляд… Это был не Сергей.

Выплакав всё без остатка, я вдруг понимаю. Артём! Он в опасности. Как я могла его бросить? Руки трясутся, когда достаю телефон. Он отвечает не сразу. И я успеваю надумать ужасных вещей.

- Лера? – взволнованный голос Артёма как вдох.

Я роняю:

- О, Боже!

- Лера, ты г-где? – вопрошает.

- Я дома, - шепчу.

- Лер, эт-то я виноват, - стонет он, - Это всё из-за меня.

- Что? Что случилось? – решаюсь спросить.

Закрываю глаза, ожидая услышать ужасную правду.

- Помнишь н-наш поцелуй, тот н-на кухне?

Я молча киваю. А он продолжает, точно видит меня:

- Т-там была установлена к-камера. Это батя поставил! Н-наверно, хотел подловить? И ему удалось…

- Камера? Скрытая? Где? – не могу я поверить.

- Я знаю о кухонной, - Тёма вздыхает, - А там… М-может, г-где-то ещё.

Прикрываю ладонью рот. Значит, он видел, как мы целовались. И только?

- Он из-за этого? – силюсь понять.

Тёма пыхтит, слышу, как он собирается с мыслями:

- Я п-пришёл, а он наб-бросился. Обвинил, что мы спали! Начал нести всякий б-б-бред. Типа мы собирались его от-травить.

- Что? – я прижимаюсь затылком к стене. В моей комнате пусто. Квартира, как будто обиделась. Спит. Поняла, что хозяйка нашла себе новый приют. И сюда приезжает нечасто.

- Я п-пытался ему об-бъяснить! Он не верит!

Вспоминаю ту злость, что была у него на лице. Мне казалось, что я его знаю. Что я видела Рымаря разным. Но таким… никогда.

- Ты в порядке? Ты где? – уточняю, - Если тебе негде жить, приезжай!

- Нет, с-спасибо. Я у д-друга останусь, - отвечает Артём.

- Хорошо, - говорю.

Это лучше! Сейчас у меня нет желания видеть кого-то ещё.

- Лер, ты п-прости! Это я виноват! – продолжает он сдавленном тоном.

- Артём, перестань! Ты вообще ни при чём. Он не должен был так поступать.

Хочу добавить, что «с нами обоими». Но моей вины в этом больше. Это я их рассорила. Я!

- Л-лер, если хочешь, я п-просто приеду? – предлагает Артём.

Я роняю слезу:

- Не хочу.

- Т-ты простишь его, Лер? – говорит он.

Стараюсь не плакать, но слёзы текут по щекам:

- Я не знаю, не знаю.

На кресле сидит бурый мишка. Сергей подарил! У него сгрызен бок. Я заштопала. Оказалось, что Бронику нравится грызть всех, кто хоть в чём-то похож на него самого. Очевидно, решил, что медведь посягнул на его территорию, захотел проучить.

Я не прощу. Не смогу. Слишком больно. Он заподозрил в измене? Пускай! Он обидел меня на глазах у Артёма. Он сказал мне такое, о чём я напрасно пытаюсь забыть.

И отныне, взамен его ласкам, признаниям в вечной любви, я отчётливо слышу слова:

- Сука! Мразь! Белобрысая курва!

Зарываюсь в подушку. Лежу и рыдаю навзрыд. Я сейчас так похожа на Ксюху. Вот только племяшке 16, у неё впереди ещё целая жизнь. А моя в этот вечер закончилась.