Глава 48. По ту сторону

Вадим собрал себя по кусочкам и пришёл брать на себя ответственность. Его завели в отдельную палату, сказали подождать, их сейчас привезут, как закончится кормление.

В палату завезли каталку с двумя маленькими завернутыми в пеленки кульками. Медсестра приветливо улыбнулась Вадиму, который не отрываясь, смотрел на инопланетных существ у неё в корзинке для человеческих детенышей.

— Они хорошо покушали, спят, но это ненадолго. Очень беспокойные и голосистые, — улыбнулась женщина.

«Как и их мама» — подумал Вадим. Мама. Катя теперь была в новой роли, впервые за всё это время, он осознал, что Катя стала матерью двоих детей, а он всё никак не может стать им отцом.

— Давайте, папочка, садитесь в кресло, я вам дам сначала одного, потом другого.

— Не надо, я просто посижу рядом. Оставьте, нас, пожалуйста.

— Хорошо, мой телефон у вас есть. Звоните, если что

«Какие же они страшненькие» — думал Вадим, сидя в кресле напротив каталки и всматриваясь в своих детей. Они были для него каким-то чужеродными предметами в комнате, он ничего к ним не чувствовал. Страшный кошмар Кати сбылся наяву — дети ему были не нужны.

Когда она была беременна и дети были внутри неё, он воспринимал их как нечто целое и испытывал чувство нежности к ней и её содержимому, но теперь он снова и снова осознавал, что не чувствует ничего к отделившимся от неё деталям. Ни жалости, ни умиления, ни тем более любви. Ничего.

Один из ненужных детей вдруг открыл глаза, мутно-синие, как у всех младенцев. Вадим застыл, глядя на него, он читал, что в первый месяц новорождённые ничего не видят. Может, маленькое существо его не заметило? Но оно не умело читать, и не знало, что видеть в его возрасте не положено, и сфокусировал синие бусинки на мужчине, который боялся дышать. Пухлые щечки задвигались, а губки начали искать вкусную соску, которая давала питательную смесь. Личико существа сморщилось и оно издало первый «хнык», затем второй и дальше Вадим уже не считал.

Ему хотелось бежать отсюда поскорее, лишь бы не слушать этот плач и только мысль о том, что Катя бы ужасно от этого разозлилась, его остановила. Вадим взял себя в руки и кое-как взял на руки младенца, который не замолчал, как предполагал он в начале этого действия. Прижав к себе детёныша, Вадим вдруг осознал — он нужен этому маленькому беспомощному существу, и этого им троим будет достаточно.

Малыш, будто прочитав его мысли, успокоился в больших и теплых руках. Попищав еще немного для приличия, он затих, закрыв отяжелевшие веки. Папа аккуратно положил его обратно и взял другого. Они ведь с Катей договорились не заводить любимчиков, всё должно быть поровну.

— Тоже любите обнимашки, как ваша мама? — улыбнулся Вадим и дотронулся большим пальцем до теплой пухлой щёчки малыша.

При мысли о Кате, которую он сегодня ещё не навещал, ему стало стыдно за те мысли, к которым он пришел вчера и сегодня. Она столько перенесла, чтобы дать им жизнь, он не имеет права её подвести.

Вадим положил обратно второго ребенка и сел рядом с ними, разглядывая обоих, чтобы хоть немного привыкнуть к тому, что у него теперь есть сыновья. Потеряв счет времени, Вадим очнулся только, когда медсестра вернулась, оказалось, он провел с ними больше двух часов.

— Пора кушать, папочка сам покормит или мне?

— Они же спят, как их кормить?

— В больнице кормят по часам, а не по требованию, так дети привыкают к режиму.

Нянечка поставила теплые бутылочки на пеленальный столик, рядом с креслом и взяла кулек в руки, размотала пеленку и Вадим впервые увидел что внутри — такое же маленькое сморщенное тельце, красноватого оттенка, сжатые кулачки и тоненькие ножки. «Ужас» — подумал новоиспечённый отец.

— Какие у вас хорошенькие детки. Спят, конечно, плохо, зато кушают хорошо, в весе прибавляют! Молодцы! — похвалила их женщина и поменяла подгузник, запеленав кулек обратно.

Он пережил первое кормление обоих детей довольно сносно, сначала один наелся у него на руках, потом второй.

Перед тем как расстаться со своими великаньими семечками он положил ладони на маленькие кульки и тихо сказал:

— Папа с вами, и никогда вас не бросит.

*****

Когда бы Вадим не зашёл в палату к Кате, он заставал её маму всегда в том же положении — она сидела около её койки в кресле, которое ей специально привезли, чтобы было удобно, и держала её руку в своей. Но как только приходил Вадим, она уходила с насиженного места и шла в кафетерий на первом этаже корпуса больницы. Он не знал, ела ли она вообще до его прихода и не спрашивал, они вообще не разговаривали друг с другом. Потом она возвращалась и они сидели в тишине вместе по обе стороны от тела. Иначе было нельзя назвать то, что лежало на белоснежных, пахнущих хлоркой, простынях. Вадиму оставалось делать только то, что делала её мама, сидеть рядом и держать Катю за холодную руку. Иногда он клал голову на её подушку и лежал рядом с ней, чтобы быть ещё ближе.

Сегодня он пришёл поздно, на улице уже стемнело, он не хотел уходить, но и остаться на ночь было нельзя. Её мама должна была спать на раскладном диване в палате, но Вадим не знал, спала ли она вообще. Судя по её тёмным кругам под глазами — нет.

Мила вернулась, посмотрела на будущего зятя, который гладил по волосам её дочь, тяжело вздохнула и села на диван.

— Мы помыли ей сегодня волосы, — бесцветным голосом сообщила она.

Вадим этого не заметил, ему было всё равно, хоть бы вообще сбрили, лишь бы она от этого проснулась и начала возмущаться, пыхтя маленькими ноздрями. Он поцеловал её пальчики в своей руке, встал и нагнулся целуя в лоб и отошёл к дивану. Сел рядом с её мамой.

— Я сегодня заходил к детям, их врач сказал, что они готовы к выписке.

— О, ты, наконец, понял, что у тебя дети появились? — не удержалась вставить шпильку её мама.

— Угу, двое, — буркнул Вадим, опуская голову.

— Хорошо, я скажу Вите, он обсудит с нашей семьёй, кто пока заберёт мальчиков. Мы решим.

— Что? В смысле, вы решите? — нахмурился Вадим.

— А куда их? Давай сюда кроватки поставим, чтоб веселее было, — с раздражением фыркнула Мила. — Их заберёт кто-то из нашей семьи, они будут жить с нами.

Ещё недавно Вадим бы с облегчением вздохнул, одной головной болью меньше, но сейчас, когда женщина, которая была ему чужая, собиралась забрать у него то, что принадлежало ему по праву отцовства, всё внутри него загорелось от мысли о потере.

— Они будут жить там, где живут их родители, — твёрдо сказал он.

— Ты здесь, она здесь, — усмехнулась Мила. — На нянек детей кинешь? На чужих людей? Катя бы тебе в лицо плюнула, если б могла!

— Так вы за неё можете отлично справиться! — сжал зубы Вадим.

— Кто будет за ними ухаживать?

— Я.

— Что? — вытаращила глаза Мила. — Ты? Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Ты не сможешь!

— Почему? Потому что я мужчина?

— Потому что это тяжело. Я родила двойню, и я знаю, что это такое. Когда я их в первый день из роддома принесла, я ревела до ночи, не знала, что делать. Если бы не моя мама, не мама Вити, не он, не наши родственники, не знаю, что бы я делала. Одна орёт, вторая подхватывает, бесконечные пелёнки, кормления, гуляния, купания. Я чуть с ума не сошла!

— Вот последнее это сомнительное утверждение, — не удержался Вадим.

Мила посмотрела на него, как на врага народа и её рот открылся, чтобы сказать пару ласковых, но потом она на секунду задумалась и сказала:

— Ну да, с тех пор я такая. И ты таким будешь, вот я и предупреждаю.

Диван под ними сотрясся от хохота людей, сидящих на нём. Этот смех был как глоток свежего воздуха в душной палате. Насмеявшись, Мила покачала головой, глядя на решительного мужчину рядом с собой.

— Ты имена-то им выбрал?

— Нет. Вся ночь впереди, завтра поеду делать свидетельства. Потом нужно купить всё по списку от Кати, послезавтра их заберу.

— Со списком можешь не париться, отдай Саше с Ульяной, я им позвоню, они всё сделают. Я напишу всем нашим, они тебе помогут. Тебе нужно будет многому научиться. Там одно и то же каждый день, двадцать четыре на семь. Справишься. Мы поможем, если что.

Когда Вадим вышел из палаты, ему стало легко и спокойно, впервые его посетило чувство, что все Громовы встали за его спиной. Они его прикроют, если он вдруг начнёт лажать.

*****

Ему начало казаться, что так будет всегда, её состояние это насовсем, он гнал от себя эти мысли, но человек ко всему привыкает и он привык. К тому, что он один на один с младенцами, он отец на полный рабочий день, что Катя лежит здесь и спит, что её мама всегда рядом, а он ненадолго, раз в день.

— Я плохая мать!

К их разговорам с Милой на диванчике в палате у Кати он тоже начал привыкать. В основном, она говорила о дочери, рассказывала что-то из детства, мало про взрослую жизнь, они иногда смеялись, но этого становилось всё меньше. За три недели, что Катя провела здесь, шансы, что она проснётся таяли с каждым днём. И в этот вечер, кажется, её мама начала сдаваться и призналась в страшном грехе.

— Я плохая мать! — повторила Мила. — Из-за этого я потеряла одну дочь, потом вторую.

— Вы её не теряли, она всё ещё здесь, — возразил Вадим, не веря самому себе.

— Нет, я потеряла её тогда, упустила, и она так меня и не простила.

Невидящим взглядом Мила уставилась в пустоту и сказал вслух то, что так и не смогла сказать никому.

— Я не досмотрела за Кариной, и её потеряла. Она всегда была, как в попу ужаленная, лазила с братьями по стройкам, убегала куда-то, а Катя за ней. Я вечно их обеих искала по улице, по соседям, по бабушкам, везде! Я так боялась что с ними что-то случится, извечный страх матери за ребёнка. Саша был идеальный сынок, с ним никогда не было проблем, как и с Катей. А Карина, она была проблемной. Я так про неё думала, а на самом деле это я была плохая мать, не смогла найти подход к дочери, которая была со сложным характером, как я думала. У неё был не сложный характер, просто он у неё был. Как у меня. Вот почему с ней было так сложно.

Мила закрыла лицо ладонями, пряча выступившие слёзы на глазах, она успокоилась также быстро, как делала Катя, будто по щелчку.

— Это страшно, Вадим, похоронить своего ребёнка, это хуже смерти! Я тогда будто выпала из жизни, год или чуть больше. Всё было как во сне, почти ничего не помню. Но Катя запомнила, я точно знаю, она меня ненавидит за то время, когда я её бросила. Их всех бросила, а потом, когда очнулась, на меня смотрела какая-то чужая девочка, не Катя, нет. Будто взрослая женщина.

Вадим осторожно перевёл взгляд с Карины, которая смирно лежала на койке, на её маму. Что это она имеет ввиду?

— Она меня так и не простила, что я их бросила. Катя стала меняться, озлобилась, бунтовала, дралась, мы списывали всё на подростковый возраст. При этом она была какой-то собранной что ли? Не пропускала занятия по танцам, стала ходить на дзюдо, в учёбу ударилась, и стала меня так сильно раздражать. Да, именно раздражать.

— Чем?

— Тем, что она стала больше похожей на Карину, а не на саму себя, — опустила голову Мила. — Она стала влипать в неприятности, как могла бы делать её сестра. С каждым днём она становилась похожей на неё, и я так боялась, что с Катей что-то случится, что эти мысли стали сводить меня с ума. Может поэтому, когда она уехала учиться, я переключилась на сына, но забыла переключиться обратно на дочь. А потом я от неё отказалась, в этот Новый год…

Мила снова не смогла сдержать слёз, утыкаясь лицом в ладони, Вадим не знал, как ей помочь и молча сидел рядом.

— Когда она забеременела в восемнадцать и сказала, что выходит замуж, я так на неё разозлилась! Она такая умная, способная и талантливая, а меняла свою жить на пелёнки! Она повторила мои ошибки и делала это с гордо поднятой головой, будто тыкая меня в них носом. Потом выкинула этот номер со сбежавшей невестой. А потом… Потом меня не было рядом, когда и она потеряла свою дочь. Я не знала, что делать, с ней началось то же самое, что и со мной..

— И вы сдали её в психушку, — напомнил ей Вадим.

— Да. Я не могла ей помочь, я плохо старалась, — всхлипнула плохая мать. — Прости меня, доченька, прости!

Мила заломила свои руки, вспоминая один из самых тяжёлых моментов в жизни. Она с надеждой посмотрела на тело, лежащее на кровати, будто оно могло её услышать.

— Иногда мне казалось, что она только и делает, что старается себя убить! Когда она села на этот чёртов мотоцикл, я села на антидепрессанты! Я работала как проклятая, била себя по рукам, лишь бы ей не названивать каждые пять минут, проверяя, что она на нём не разбилась! Господи, а теперь она лежит здесь, после самого прекрасного момента в жизни женщины.

Она заплакала, пока Вадим молча сидел рядом. Ей надо было говорить дочери это при жизни, а не сейчас.

— Если у неё случится остановка дыхания, они переведут её на ИВЛ, — тихо сказала Мила, когда успокоилась.

— Я знаю, доктор сказал, — сдавленно произнес Вадим, опуская голову.

— Она пока дышит сама, и есть надежда. Но как только она перестанет…

— Её состояние станет перманентным, — сказал за нее Вадим, когда она запнулась, закрывая себе рот ладонью. — Жизнь в теле будут поддерживать аппараты.

— И что мы будем делать? — задала страшный вопрос Мила.

У Вадима не было ответа. Только тишина.

*****

Старый фотоальбом третий день лежал на тумбочке в палате и Мила всё никак не могла заставить себя его открыть. Рядом на полу стояла коробка, где лежали фотографии, которые в него не уместились. В этих фотографиях была вся жизнь женщины, лежащей на койке. Мила когда-то их выбросила в порыве истерики, Катя достала, а Вадим рассказал об этом Миле и принёс ей.

Этой ночью было по-особенному тяжело, за окном хлестал дождь и гремела гроза. Персонал больницы то и дело носился по коридорам, все боялись отключения света. Уставшая женщина взяла в руки альбом. Она так соскучилась по своей потерянной девочке.

Мила начала рассматривать фото, с самого их младенчества. С улыбкой на губах и слезами в глазах, когда-то у неё было трое детей. Две девочки и мальчик. Две одинаковые девочки смотрели на неё из прошлого, рыжие, как солнышки, они и были её маленькими солнышками. Просматривая фотографии одну за одной, Мила давилась слезами, но упорно продолжала вглядываться в лицо Карины. И чем больше она вглядывалась в снимки, тем сильнее становилась её тревога, нарастающая в груди. Откуда она? Спрашивала сама себя потерянная женщина, поглаживая грудную клетку, в которой не стало хватать места для дыхания.

Дрожащей рукой она взяла фотографию, где были запечатлены обе её девочки, за пару месяцев до того, как осталась одна. Катя скромно улыбалась, держа за руку старшую сестру, Карина же сияла ярче, чем стразы на её сценическом костюме. Ещё одно фото — сёстры рядом с Бубликом, счастливый пёс тыкался мокрым носом в ногу своей любимой из двух сестёр. Хоть её девочки и были для всех одинаковыми, для мамы они различались, как и для Бублика, который всегда выбирал Карину, полаивая на Катю и не давая ей себя тискать.

Фотографии дуэта резко оборвались. Осталась одна Катя — на сцене и в жизни. Ещё одно фото, Кате семнадцать лет, она около их дома, на лугу, играет с собакой. Бублик лижет ей лицо, а она смеётся.

Мила взглянула на больничную койку, хлопая глазами, потом снова посмотрела на фотографию с собакой.

— Бублик… — прошептала Мила и её губы задрожали. — Ты её узнал, а я нет…

*****

Там где она оказалась не было времени, не было имён, только бескрайняя зелень травы и синева неба. Девушка в белом платье с длинными рыжими волосами шла к опушке леса, откуда ей махали руками два белых силуэта. Она шла и шла, силуэты обретали очертания и стали будто её отражениями. Одна ещё девочка, вторая взрослая улыбчивая женщина.

Ей стало казаться, что она никогда до них не дойдёт, уж слишком долго она шла. Но вот она протянула к ним руки и они схватили её за её ладони.

— Потанцуем? — спросила её рыжая женщина.

— Давай, — ответило её отражение.

Они кружились по лугу втроём, смеялись, путаясь в белых платьях, потом упали на траву и захохотали, рассматривая белые облака наверху. Над лугом пронёсся шёпот и произнёс имя «Карина» — три слога, шесть букв. Одна из женщин встрепенулась и поднялась над травой, оглядываясь вокруг.

— Что это? — спросила она.

— Мама тебя зовёт, — ответила девочка.

Она встала рядом с ней и крепко обняла, как и другая рыжая женщина.

— Тебе нужно идти, — тихо сказала женщина ей под ухом.

— А вы?

— Мы остаемся здесь, будем тебя ждать, — улыбнулась ей девочка. — А ты иди, мама. Тебя там тоже ждут. Мы ещё встретимся.

Сильный толчок в грудь и её будто вытолкнуло на поверхность со дна моря прямо наверх. К свету и жизни, которая ещё не закончилась.