Глава 17

Музыкально-поэтический вечер прошел на удивление спокойно, если не считать того, что некоторые девушки, не сумев проявить себя в должной мере, рыдали потом у Джул на плече. Но это происходило уже за пределами музыкального салона, и гости об этом даже не догадывались.

Семь из десяти девушек предпочли показать свой талант в музицировании (и пятеро играли действительно недурно), а четверо из них еще и пели при этом. И если я вполне ожидала, что у Лизетты Журне окажутся недурные слух и голос, то обнаружить эти же качества у суховатой и, казалось бы, лишенной всяких чувств Сьюзен Вилларе было для меня удивительным.

Трое читали стихи, но только Кларисс Руссе решилась представить публике произведение собственного сочинения. Всего лишь за сутки она написала новое стихотворение, и оно оказалось очень милым и трогательным и снискало всеобщее одобрение — даже невозмутимый Трентильян был явно впечатлен.

С особым вниманием я наблюдала за Мэрион Мюссон, и она была как раз в числе тех, кто прелестно играл на рояле, но полученная от хозяина похвала не вызвала даже самого легкого румянца на ее щеках. Похоже, она действительно не собиралась замуж — даже за такого выгодного кавалера, как граф Трентильян.

Словом, вечер удался, и гости искренне благодарили хозяина за прекрасно проведенное время, а его сиятельство скромно переадресовывал эти похвалы в наш адрес. Хотя, по моему разумению, больше всех старались сами участницы, которые сейчас стояли в стороне и пытались понять, которая из них произвела на графа самое сильное впечатление.

Мы же с Мэтом куда больше думали о предстоящем визите к Мартинесам. Вердон так и не согласился с моей версией, но я чувствовала, что в глубине души напрочь отвергнуть ее он так и не мог.

Я хотела лечь спать пораньше, но, когда я уже надела ночную сорочку, в дверь моей спальни постучали.

— Прости за беспокойство, Лаура, но мне нужно с тобой поговорить, — в голосе Джул были слышны виноватые нотки.

Я усадила ее в кресло, а сама забралась на кровать. В комнате было тепло, но подруга куталась в шаль, а плечи ее все равно дрожали. И она смотрела на меня и молчала, словно не зная, как начать разговор. И я начала его первой.

— Ты хотела поговорить со мной о графе?

Она закрыла лицо руками, но я всё равно заметила, как оно покраснело.

— Неужели я позволила себе столь явно проявить свои чувства? — тихо спросила она. — А я была уверена, что скрывала их даже от самой себя.

— Нет, конечно, нет! — воскликнула я и в ту же секунду оказалась рядом с ней в кресле. — Я и сама заметила лишь потому, что слишком хорошо тебя знаю! И в том, что тебе понравился его сиятельство, нет ничего удивительного — рано или поздно твое сердце должно было открыться чувствам.

Она убрала руки от лица и покачала головой.

— Нет, Лаура, это было непозволительно делать именно сейчас. И не в отношении графа, понимаешь! Я нарушила все мыслимые и немыслимые нормы. А мои так некстати проснувшиеся чувства могут помешать нам выполнить взятые на себя обязательства. И потому я хотела сказать тебе, что я не могу долее оставаться в Монтрезее. Его сиятельство — наш клиент, и мое присутствие здесь уже неуместно. Я не могу уехать прямо сейчас, потому что, возможно, моя помощь потребуется Мэтью, но завтра, после визита к Мартинесам (который, надеюсь, закончится не так, как ты думаешь), я должна буду вернуться в Бельвиль. Утром я извинюсь перед его сиятельством за свой отъезд. Не беспокойся, я не скажу ему правды — сошлюсь на срочные дела в столице.

— Но тебе совсем не обязательно уезжать! — запротестовала я. — Ты слишком честна и благородна, чтобы вмешаться в результаты отбор, а значит, твое присутствие никоим образом не скажется на работе.

Но она грустно улыбнулась:

— А мое сердце, Лаура? Ему будет слишком больно, кого бы из девушек ни выбрал граф.

На это мне нечего было возразить, и я признала, что ее возвращение в Бельвиль — лучший выход из этой щекотливой ситуации.