Глава 22

— Вы хотите отменить отбор? — дрогнувшим голосом уточнила я.

Мало того, что эта отмена лишит нас крупного вознаграждения, она еще и нанесет удар по нашей деловой репутации. Кто захочет связываться с агентством, от услуг которого отказался столь важный клиент?

— Именно так, мадемуазель Лафлёр! — подтвердил он. — Я понял, что ошибся, когда вообще решил его начать.

Наверно, на моем лице так явно отразилось отчаяние, что его сиятельство торопливо добавил:

— Нет-нет, мадемуазель, к вашему агентству у меня нет ни малейших претензий! Дело только во мне! И чтобы мое решение не нанесло вам финансового ущерба, я сразу хочу сказать, что, разумеется, заплачу вам вознаграждение, о котором мы договаривались. Более того, я компенсирую вам те неудобства, что возникнут в связи с отменой отбора — ведь именно вас я хочу попросить сообщить девушкам об этом. И каждая из участниц, конечно, тоже получит достойную компенсацию за то время, что они уделили мне.

Я сразу приободрилась. Конечно, общение с участницами по такому поводу вряд ли будет приятным — тут следовало ожидать и упрёков, и слёз, и истерик. Но если граф не поскупится, то это придаст делу совсем другой оборот.

— Но что заставило вас, ваше сиятельство, принять такое решение? — полюбопытствовала я. — Возможно, следует повременить с отменой? Отбор должен был завершиться балом, и кто знает, быть может, именно на нём ваше сердце откликнулось бы на чувства одной из девушек?

Но он усмехнулся и покачал головой:

— О каких чувствах вы говорите, мадемуазель? Вы думаете, я не понимаю, что этих милых барышень привлекаю совсем не я, а мои титул и состояние? Нет-нет, не возражайте! Я ничуть на них за это не сержусь. Ведь я и сам пытался выбирать их как лошадей на ярмарке. А подлинные чувства — это совсем другое. Возможно, если бы я сам влюбился в одну из них, то мог надеяться и на ответное чувство. Но мое сердце осталось к ним равнодушным. К тому же, я понял, сколь мало любви заслуживаю я сам. Не удивлюсь, если кто-то из девушек испытывает ко мне не просто равнодушие, а даже отвращение, и остается на отборе лишь потому, что боится гнева родителей.

— Что вы такое говорите, ваше сиятельство? — возмутилась я. — Возможно, кто-то из девушек приехал в Монтрезей лишь потому, что на этом настояли родные, но большинство из них вполне способны оценить именно вас как мужчину и как человека, благородству которого может позавидовать любой дворянин.

— Не утешайте меня, мадемуазель, — откликнулся он, — я — мужчина и должен стойко переносить подобные открытия. И что бы вы сейчас ни говорили, вы не разубедите меня. Даже ваша подруга и компаньонка мадемуазель Бланкар не смогла долее выносить мое общество и предпочла ретироваться в столицу.

Он поклонился мне и, извинившись, направился к выходу. И был уже почти у дверей, когда я, наконец, догадалась, чем объяснялась его сегодняшняя грусть.

— Постойте, ваше сиятельство! — воскликнула я. — Вы всё совершенно неправильно поняли! Мадемуазель Бланкар уехала отсюда вовсе не потому, что ей было неприятно ваше общество! Совсем наоборот!

Тут я замолчала, не зная, имею ли я право раскрывать секрет, который подруга доверила мне одной. Но потом решила, что светские условности вряд ли стоят того, чтобы из-за них Джул лишилась своего счастья. И рассказала графу всё.

По моему разумению было уже слишком поздно, чтобы наносить кому-либо визиты, но его сиятельство считал по-другому — он заявил, что мы немедленно отправляемся в Монтре и велел закладывать экипаж. И такая решимость весьма порадовала меня.

Правда, всю дорогу до гостиницы я не могла отогнать от себя мысли о том, что Джул догадается о том, что я проболталась, и никогда меня за это не простит. Поэтому я снова и снова требовала от графа обещание умолчать о моем признании. Но он и сам волновался не меньше меня, и кажется, такое происходило с ним впервые.

Портье в гостинице поначалу не хотел нас пускать, но потом узнал графа Трентильяна — первого вельможу здешних мест — и всё-таки распахнул дверь. Мы велели доложить о нашем прибытии мадемуазель Бланкар, и она пригласила нас в свой номер спустя четверть часа — наверняка ко времени нашего приезда она уже лежала в постели, и ей потребовалось время, чтобы привести себя в порядок.

Джул встретила нас с растерянным и немного испуганным выражением лица.

— Что-то случилось, ваше сиятельство? — спросила она, а взгляд ее дело перебегал с графа на меня и обратно.

— Именно так, мадемуазель! — счастливо улыбаясь, заявил граф. — Случилось то, что решительно не могло ждать до утра. Я должен был увидеть вас сейчас и ни минутой позже.

Он подошел к ней совсем близко и взял ее руки в свои, а когда она попыталась отшатнуться, всё-таки ее удержал.

Мне ужасно хотелось оставить их вдвоем, но совсем пренебречь правилами приличия я не могла. А потому я просто отошла к окну и принялась листать лежавшую на подоконнике книгу, давая им возможность объясниться.

И граф объяснился, да еще как! Право же, для человека, который никогда прежде не был влюблен, он сумел отыскать немало подходящих случаю слов.

А Джул слушала его молча, и только глаза ее сияли так, как никогда прежде.