Глава 15

Он устал. Сегодня понял это совершенно отчётливо: устал. Терпеть чужих женщин. Думать о ней — девушке, потерявшей из кольца красный камень. О своей… истинной?

О своём втором шансе.

Чушь. О гниль вековых дубов! О каком шансе могла идти речь, если он — постельный раб, шлюха в магическом ошейнике?

Эдриэл стиснул голову между ладонями. Вдруг до безумия захотелось её раздавить, сжать и услышать треск ломающихся костей черепа. Хрясь — и всё. Никакой боли, никаких проблем.

Он не сможет. Не станет.

Ему три тысячи лет, он не наивный категоричный юнец и умеет ценить жизнь — даже такую, в цепях и позоре. Кто-то не поймёт, осудит его решение. Большинство сородичей, особенно молодых, пафосно заявят, что предпочтут смерть подобному унижению. Но Эдриэл слишком стар, слишком реалист, чтобы смывать бесчестье собственной кровью. А ещё он знает: сопротивляться бессмысленно.

Но сегодня…

Сегодня он невероятно устал.

Будто разом навалилось всё пережитое за триста лет. Будто безысходность его дней проявилась ещё отчётливее.

Вторая истинная — чудо. Чудо, на которое Эриэл не надеялся. О котором не мечтал.

Которого не хотел.

Тонкие стены бордельных спален не позволяли посидеть в тишине хотя бы пару минут. Женские стоны, мужские наигранные вздохи, скрип постельных пружин, стук деревянных изголовий, ударяющихся об эти самые тонкие стены. От звуков мутило. Хотелось заткнуть уши. Забыть, где он находится. Кто он такой.

Не получалось.

Дверь распахнулась. Разъярённой фурией в комнату влетела Она. Девчонка, о которой Эдриэл думал, когда ложился в постель с посторонними женщинами. Которую невольно представлял под собой. Его второй шанс. Ведьма, вытеснившая из мыслей образ погибшей жены. Превратившая его, Эдриэла, в изменника, в предателя.

Вот он — настоящий позор для эльфа! Забыть о супруге, ценой своей жизни подарившей ему ребёнка. Захотеть заменить её другой женщиной.

А он захотел.

Как же он захотел! Всей своей проклятой загнивающей душой потянулся к этому чуду, к этому невинному созданию.

Страшно становилось от горячего желания сжать в ладонях этот хрупкий цветок, притиснуть к груди, спрятать за пазухой, позволить себе вновь стать счастливым.

Неправильно.

Нет-нет, это было неправильно. Нечестно. Несправедливо по отношению к матери Лионеля. Эллайа умерла, рожая Эдриэлу наследника, и он не станет предавать её память.

— Я же просил больше не приходить.

Грубить своей истинной было больно, но ещё больнее — с кровью, с мясом вырывать её из сердца, по собственной воле отказываться от счастья.

— И что? — девчонка скрестила руки на груди. — Ты мне не указ. Захотела и пришла. И вообще я всё знаю.

— О чём знаешь? — Эдриэл отвернулся — не мог на неё смотреть.

Такая юная, красивая, чистая. Такая его. Близкая и далёкая. Даже если он окажется последней скотиной и предаст Эллайю, у них с этой девчонкой всё равно нет будущего.

— Знаю, что я твоя… истинная, — к концу ведьма растеряла воинственный пыл, и последнее слово прозвучало неуверенно, вопросительно.

Эдриэл горько усмехнулся:

— Уходи.

— Нет, я за тебя заплатила!

— Эддо Элада! — в комнату ввалилась красная от гнева Сесиль. — Хотите его — деньги вперёд.

Девчонка смутилась и потянулась к кошельку:

— Ну-у-у, сейчас заплачу.

Боги древнего леса! До чего он дожил: избранница покупает его тело. Эдриэл с трудом подавил желание истерично расхохотаться.

— Всё, теперь ты мой, — сказала эта невинная овечка, когда за Сесиль закрылась дверь.

— И что мне делать? Раздеваться?

Эдриэл думал: она опешит, смутится. Был в этом уверен. Но девчонка решительно вздёрнула подбородок. Посмотрела с вызовом.

— Да, раздевайся, раз не хочешь ничего объяснять.

Эдриэл покачал головой:

— Не буду.

Вот теперь девчонка действительно опешила.

— Но с другими… — с обидой прошептала она.

Это было больно.

Боги, как же это было больно!

Его словно окунули головой в грязь, в которой он барахтался. Напомнили, что он раб для утех, не смеющий никому отказать.

— Я не буду раздеваться. Уходи.

За столько лет он смирился с тем, что не может хранить жене верность. Но лечь в постель с этой девчонкой: изменить не телом — душой. Это хуже. Гораздо-гораздо хуже. Настоящее предательство.

Глаза Элады сверкнули. Губы сжались. Куда только исчезла былая робость? Ведьма фыркнула. На какой-то миг даже показалось, что девчонка топнет ногой, как норовистая лошадь, но вместо этого она его удивила.

— Ладно, — ведьма принялась расстёгивать лиф платья. — Ладно, хорошо. Прогоняешь меня. Не хочешь со мной говорить. Не хочешь ничего объяснять. Не хочешь раздеваться. Тогда разденусь я.