Глава 20

Темнота, свечи, музыканты, выводящие нежную мелодию за чёрными ширмами с золотыми узорами, блеск посуды, блеск рогов сидящего напротив Леонхашарта. И камера с оператором, режиссёром, а к ним прилагается табун помощников и просто мимопроходящих сотрудников студии. Очень «романтично».

И еда по вкусу уступает той шикарной трапезе в закрытом клубе, куда Леонхашарт меня отвозил.

К тому же нам выдали список вопросов, по которым нам стоит пройтись во время этого сомнительно романтичного мероприятия. Причём по задумке сценаристов шоу я должна спросить Леонхашарта о бывших и рассказать о том, как я счастлива, что меня выкрали для работы в Нараке. Даже не знаю, какая часть раздражает меня больше: та, что покажет мою заинтересованность Леонхашартом или счастье по поводу похищения? А он должен поинтересоваться, девственница ли я. Неужели автор сценария даже на секунду допустил, что я стану обсуждать такое на камеру? Это моё личное дело, и жителей Нарака оно в любом случае не касается.

— Вы говорить собираетесь? — спрашивает режиссёр. — Или просто перекусить зашли?

Мы с Леонхашартом переглядываемся, усмехаемся и поворачиваемся к нему.

— Перекусить, конечно, — отвечает Леонхашарт и пополняет мой бокал.

— А вы что думали? — уточняю я.

— Что вы здесь для шоу «Найди себе пару» снимаетесь, — мрачно отзывается режиссёр.

— Я не подписывался такие вопросы задавать, — Леонхашарт небрежно кивает на лежащий среди тарелок листок с идиотским планом этого ужина.

— Меня похитили, незаконно здесь удерживают, и в шоу я участвовать не хочу, — напоминаю я и салютую режиссёру бокалом. — За ваше здоровье.

— Тебе салат положить? — подчёркнуто любезно интересуется Леонхашарт.

— Да, только немного. Надо сначала попробовать, вдруг он невкусный.

— С едой тут и правда беда, — трагично заключает Леонхашарт. — Может, отправимся поужинать где-нибудь ещё?

— У нас же съёмки, — стонет режиссёр. — Я прошу вас: хотя бы пара реплик, пара вопросов, иначе Берронзий мне рога открутит из-за недостатка материала для монтажа.

Опять мы с Леонхашартом заговорщически переглядываемся.

— Ладно. — Доброе и светлое во мне побеждает: этот режиссёр не виноват в моём похищении, он просто работник студии. Я оглядываю список вопросов, вздыхаю. Перевожу взгляд на Леонхашарта. — Расскажите о своей работе в Архисовете. Это сложно? Такая ответственность в столь молодом возрасте… кхм.

— Я готовился к этому чуть ли не с детства. Предпочёл бы, конечно, получить должность лет в сорок-пятьдесят, — Леонхашарт грустно смотрит в свой бокал, — но как получилось, так получилось, я просто не мог не принять пост. — Он заглядывает мне в лицо. — А ты чем собиралась заняться дома, до того как тебя похитили?

Такого вопроса в списке не было. И сама формулировка сильно отличается от общепринятых: похищениями это не называют, выставляя насильный перевоз магов в Нарак чуть ли не благом для диких обитателей других миров.

Уверена — его вопрос вырежут, просто не пропустят в эфир такое заявление, и всё же…

— Собиралась добиться финансовой независимости, — отвечаю я. — Успеха. Свободы от всех. И здесь мои планы не изменились.

— Достойная цель, — кивает Леонхашарт, и тёплый огненный свет скользит по его лицу, меня очертания теней. — Но мне кажется, свобода ото всех — это немного грустно. Мы созданы парами, двумя половинками, дополняющими друг друга, и отказываться от этого ради чистой свободы — значит потерять что-то важное и нужное. То, без чего жизнь будет пустоватой и немного бессмысленной.

Он так смотрит… он не касается меня, но по спине пробегают мурашки, а сердце опять стучит часто-часто, так что тяжело дышать. Его слова гремят во мне, прожигают кожу, плоть, кости, вгрызаются в сознание.

«Это неправда, — повторяю я себе. — Это неправда, это просто романтическая чушь!»

Но под взглядом Леонхашарта уверенность в этом тает, выгорает каркас, на который я столько раз опиралась, чтобы поверить, что можно обойтись без всех этих отношений, без постоянного ожидания, что всё закончится, без страха.

Он сказал это так просто, с такой непоколебимой уверенностью…

— Боюсь вас разочаровывать, — шепчу я, почти ничего не видя перед собой. — Но вы не правы.

Подскочив, спешу прочь от стола, свечей, поднимающегося Леонхашарта. Он следует за мной, сотрудники студии расступаются, камера проворачивается.

Нет, так нельзя. Я останавливаюсь и возвращаюсь к нему. Выдавливаю улыбку этой проклятой камере, подхватываю подол и делаю лёгкий реверанс:

— Благодарю за чудесный ужин, архисоветник, с вами приятно было пообщаться.

— Мне тоже. — Он вытаскивает что-то из-за пояса. — Позвольте подарить вам…

— Я не могу принять подарок.

— Все сегодняшние победительницы получат подарки от женихов, — Леонхашарт ловит мою руку. — Надеюсь, мой подарок придётся вам по душе и будет напоминать об этой чудесной встрече. И других встречах.

Вокруг пальца проскальзывает металл, я отдёргиваю руку: палец теперь охватывает кольцо из чёрного и белого металлов, перетекающих друг в друга и усыпанных чёрными и белыми бриллиантами.

— Две половинки одного целого, — Леонхашарт снова ловит мою руку и целует тыльную сторону ладони. А потом резко приближается и обнимает меня. Как же он приятно пахнет — просто с ума сойти. — Спасибо за вечер.

— Ты с ума сошёл? — шепчу-шиплю ему на ухо. — Это может быть опасно… вдруг решат, что мы…

— Ты же хочешь, чтобы я других невест вниманием не обделил, прежде чем снова сделаю тебе предложение, — шепчет в ответ Леонхашарт, демонстративно поправляя пряди моих волос. — И я исполню твоё пожелание, и если для того, чтобы подарить что-то тебе, я должен задарить остальных — мне не жалко. Так что не переживай, никто ведь не узнает, что только подарок тебе действительно что-то значит. — Отступив, Леонхашарт снова целует мою руку. — Ещё раз благодарю за встречу, ты была великолепна. Позволь проводить тебя в зал ожидания. С остальными, наверное, скоро закончат. А по пути мы можем заглянуть в кафе, может, там есть что-нибудь вкусное.

У Леонхашарта потрясающее самообладание: он выглядит галантным и почти беспечным, но, держа его за руку, касаясь запястья, я чувствую, как безумно часто колотится его сердце — совсем как моё.

***

Молчать можно так, что это кажется теснейшим общением. В кафетерии студии, попивая вполне приятный латте с любимым сиропом Леонхашарта, мы молчим, ожидая завершения чужих романтических ужинов с неромантическими вопросами и интервью с остальными участницами шоу, но такое чувство, словно ведём какой-то диалог, прислушиваясь, присматриваясь друг к другу.

В пёстрое помещение с мерцающим потолком постоянно кто-нибудь заходит и выходит, многие столики — они тут маленькие, так что коленями почти соприкасаешься с собеседником — забиты под завязку, но в радиусе трёх метров вокруг нас места не занимает никто. Только режиссёр с переносной камерой на треноге не теряет надежды заснять что-нибудь этакое.

— Трудно, наверное, так жить, — тихо замечаю я, поглаживая скатерть. — Когда все от тебя шарахаются и держатся на расстоянии.

— От меня не все шарахаются. К тому же я больше общаюсь с теми, кто и пободаться со мной может.

Невольно улыбаюсь: крылатая фраза на Земле здесь обретает совсем иной смысл.

— Кстати, — постукиваю себя по голове, — как вам, демонам, девушки без рогов? Не кажется, что чего-то не хватает? У вас же статус их размером измеряется, а тут совсем ничего нет. Может, на ваш взгляд это примерно то же самое, что для нас лысина?

У Леонхашарта дёргается уголок губ. У меня же фантазия рвётся вперёд, не зная преград:

— Вы ведь с ними что-нибудь делаете при ухаживаниях? Поглаживаете, например, в каких-то сексуальных играх используете, — перечисляю я под нервное покашливание режиссёра. — Держитесь за них в интересные моменты. Зачем же вам подсовывают невест без рогов? Или для победительниц запланирована косметическая операция по наращиванию рожек?

— Рога украшают девушек, бесспорно, но если их нет у домохозяйки — ничего страшного, за неё всегда заступается её мужчина.

У него какая-то особая интонация, когда он говорит о подобных вещах или я от него слишком млею, и мне мерещится что-то такое мягко-покровительственно-чарующее в тёплом голосе?

— А если победительница шоу решит работать?

— Зависит от обстоятельств, от того, как она себя поставит, — уклончиво отзывается Леонхашарт.

— Вы что-то не договариваете, архисоветник, — щурюсь я.

Помедлив, щёлкнув по высокой чашке с кофе, Леонхашарт признаётся:

— На высоких должностях безрогих нет. Если невеста выберет работу попроще — ничего страшного. Если в управлении… что ж, у неё будут рога супруга. — Он мягко мне улыбается, явно намекая на то, что его рога к моим услугам.

А потом улыбается ещё шире, и я не понимаю, почему его взгляд такой игриво-довольный. А потом мою ногу что-то задевает. Тёплое. Его нога? Стоит усилий не наклониться, чтобы посмотреть, что там. Но у меня одна рука под столом, я протягиваю её чуть дальше и натыкаюсь на тёплую немного пупырчатую кожу.

Саламандра.

А я ведь её в ванной комнате заперла, чтобы она за мной не пошла.

Леонхашарт улыбается ещё шире, и к лицу у него слегка приливает кровь, а какой у него томный взгляд… словно я его интимно трогаю. Что там Саламандра творит под столом? За что она его там хватает? И не языком ли?

Нащупав её хвост, притягиваю её к себе, перехватываю передние, кажется, лапы и прижимаю к своим ногам. Леонхашарт смотрит влюблённо-влюблённо. Вот ящерица магическая, вроде умная, но неужели не соображает, что она подставляется, что её заметить могут?

Свалилось чудовище на мою голову! Нащупываю её морду — язык высунут и тянется куда-то к Леонхашарту. Признаюсь, у меня возникают самые пошлые мысли. Нет, правда, что Саламандра там у него трогает?

У Леонхашарта дёргаются брови, взгляд из томного становится задумчиво-настороженным. Я тяну Саламандру за язык, Леонхашарт, покосившись на камеру, убирает руку со стола и лезет ею под скатерть.

Я сую вторую руку под стол и начинаю, как канат, притягивать язык дёргающейся Саламандры. Караул, кажется, нас сейчас застукают! Запихнув её липкий, похожий на лизун язык, в пасть, зажимаю рот обеими руками.

— Спасибо за чудесное времяпрепровождение, — немного натянуто благодарю я. — Наверное, мне надо возвращаться к автобусу.

— Я провожу, — задумчиво отзывается Леонхашарт, и так смотрит на меня, так смотрит… с таким вопросом во взгляде, кажется, он кричит глазами: что это было?

А я думаю, как мне держать вымахавшую Саламандру так, чтобы её никто не заметил? Ведь при движении её маскировка слегка заметна. Или оставить её здесь, пусть сама выбирается?

Вздохнув, высвобождаю руку из-под стола, прижимаю к груди:

— Правда спасибо, я так рада этой встрече, рада, что смогла пройти испытание…

У Леонхашарта шире распахиваются глаза, а я в порыве «воодушевления» взмахиваю рукой, и чашка с моим недопитым латте летит в сторону режиссёра. Тот отскакивает, сворачивая камеру, Леонхашарт, да и все, отвлекаются на него и звенящую по полу чашку, а я поднимаюсь и, бросив мерцающую Саламандру на сидение, задвигаю стул под стол. Там её не видно.

— Извините за беспорядок, — улыбаюсь поднявшемуся Леонхашарту. — Архисоветник, проводите меня, пожалуйста, до автобуса.

Ну же, давай уйдём, дадим Саламандре возможность улизнуть незаметно.

Через мгновение размышлений Леонхашарт выставляет мне локоть:

— С радостью, Анастасия.

И лишь когда мы оказываемся в сумрачных коридорах студии, он склоняется к моему уху и шепчет:

— Что это было?

Последствие моей глупости, похоже: не стоит заводить зверюшек, о которых ничего не знаешь.

— Как-нибудь потом объясню, — бормочу в ответ.

— Только скажи сразу: это ведь не ты меня трогала?

— Что вы, архисоветник, — я делаю удивлённое лицо. — Как вы могли такое подумать?

— Что «такое»? Что ты меня трогала или что ты не трогала?

Какой же он всё же въедливый.

— Потом расскажу.

— Готов подождать в обмен на поцелуй.

Ха-ха, вот тут он прокололся. Поднявшись на цыпочки, чмокаю его тёплую, пахнущую хвоей совершенно гладкую щёку.

— Вот вам мой поцелуй, теперь проявляйте терпение.

И он проявляет. Мы опять молчим. Всё так же многозначительно, отчего идти по коридорам, а потом стоять рядом с ним на крытой парковке немного тревожно и в то же время хорошо. А когда подувает ветерок, теребя длинный подол и вызывая мурашки на открытых плечах, хочется прижаться к Леонхашарту и позволить себя обнять.

Режиссёр опять встаёт рядом с нами с камерой на треногах, попивает кофе из стаканчика и, судя по выражению лица, готовится к откручиванию рогов Берронзием.

— Ты очень хорошо прошла полосу препятствий, — Леонхашарт ловит прядь моих волос, нервно трепещущую на ветру, поглаживает, прежде чем аккуратно заправить мне за ухо. — Я переживал за тебя.

— Но колечко приготовил.

— Я мог подарить тебе его просто так. Ты молодец.

— Я мухлевала.

— Тебе ставили условие пройти все этапы честно?

— Нет, — усмехаюсь я.

— В этом и секрет: важен результат. Жена должна быть сметливой и всё такое.

— Не страшно обзаводиться сметливой женой? Вдруг охмурит и под каблук загонит?

— Не кусайся, Настя. — Он наклоняется и целует меня в лоб коротким, но до дрожи приятным поцелуем. — Я же тебя не кусаю.

Отступив, Леонхашарт касается моей руки и хмуро смотрит куда-то в сторону: из высокого здания студии выходят невесты. До сих пор грязные. Вид у всех несчастный, они обнимают себя руками, диковато оглядываются по сторонам, многие в слезах. Только Принцесса пытается держать лицо, но и у неё подрагивают губы.

— Ну, знаете! — Я почти задыхаюсь от гнева. — Это уже ни в какие ворота не лезет. Им должны дать хотя бы умыться!