Глава 15

Утро на складе начинается с разминки застрявших тут демонов. Бег вокруг кристалла с вплавленными архисоветниками. Отжимания. Приседания. Пресс. Спарринги. И все то и дело посматривают на настенные часы. Минуты тикают, стрелки бегут к семичасовой отметке, и напряжение становится всё более ощутимым…

Маленькая стрелка минует верхний предел, все демоны дружно переводят взгляд на кристалл. Он помутнел, но Леонхашарт и Гатанас в монолите просматриваются.

Внутри у Фазариса снова что-то немного обрывается, но он беззвучно выходит из группы. Подойдя к привешенной на стену пластиковой доске, со смачным «Чпок!» сдёргивает с маркера колпачок и добавляет в череду вертикальных линий девятую.

Девять дней прошло, а на кристалле ни трещинки, ни намёка на то, что он когда-нибудь расколется и выпустит Леонхашарта и Гатанаса.

С появлением этой девятой линии демоны приходят в движение. Они возвращаются к своим вещмешкам, вытаскивают серебряные с золотом монеты и подходят к перевёрнутой оранжевой каске возле кристалла. Позвякивая, монеты падают на горку себе подобных.

– Такими темпами мы на знатную пирушку насобираем, – приободряет Фазарис подчинённых и тоже докидывает монету в общий котёл.

Они решили каждый день добавлять в общую копилку по монете, чтобы потом отпраздновать освобождение от дежурства возле кристалла.

На этом печальная часть дня заканчиваются, демоны возвращаются к тренировкам, а потом – к чтению, играм в карты и шахматы. В принципе, многим жизнь на складе начинает нравиться: прежде им никто не платил за безделье.

***

– Иди за мной, Настя, – шагающий впереди Леонхашарт оборачивается, но я не вижу его лицо: в длиннющем коридоре темно, а сияющий в конце свет превращает фигуру в тёмное пятно. – Настя, ты можешь, просто двигайся, просто иди вперёд…

Он растворяется, исчезает. Отчаяние рвёт сердце, я бросаюсь вперёд, пытаясь ухватить горячую руку, сбежать от этой темноты, но ловлю лишь пустоту, падаю.

И с криком расстилаюсь на горячем боке Саламандры. Всхрапнув, она приоткрывает оранжевый глаз и косится на меня недовольно: мол, чего свалилась, хозяйка, дивана мало?

Перебравшись обратно на диван, смотрю в потолок.

Ненавижу этот потолок, эти стены и пол из стекла с вплавленным в него чёрным мерцающим порошком, так похожим на изображения скоплений галактик во Вселенной. Что-то звёздное есть в этих перетёртых крупинках и даже красивое, но я их ненавижу!

Ненавижу каждый миллиметр этой комнаты, каждую вещь, всё!

И торшер, освещающий её одинаковым блеклым светом, из-за чего кажется, что здесь хронически вечер, я ненавижу отдельно.

А уж агенту Яд с превеликим удовольствием обломала бы рога.

От ненависти трудно дышать, я ударяю спинку дивана, вытаскиваю из-под подушки пульт и включаю новости в беззвучном режиме. Слушать их однообразные разглагольствования тоже ненавижу, но мне нужна дата и время: утро! Порадовавшись, что прошёл ещё один день, оттягиваю горячую губу Саламандры, подсовываю пульт под клык и, дёрнув, оставляю на боковине девятую засечку.

Девять дней я в плену.

Нельзя сказать, что со мной плохо обращаются (хотя за одинаковый вкус лапши быстрого приготовления хочется отдельно рога открутить), со мной в принципе не обращаются: заперли здесь и всё. Никаких требований, никаких указаний. Ничего!

В новостях тоже ничего ни обо мне, ни о Леонхашарте или Гатанасе больше не появляется. И это откровенно пугает. Куда дели их? Почему не ищут меня? Я же иномирная студентка, Найтеллит за меньший срок отсутствия записали в сбежавшие и объявили розыск, так почему мной никто не интересуется? Почему вчера в новостях прошла информация о новом этапе шоу «Найди себе пару», а обо мне или Леонхашарте – ни слова?

Я не понимаю этот мир. Не понимаю совсем.

Зачем я агенту Яд?

Зачем меня запирать сейчас?

Тысячи вопросов, сотни предположений, ни одного ответа. Мне хочется убивать. Я готова применить магию, пусть и не умею ею толком пользоваться, только дайте мне кого-нибудь встретить, дайте с кем-нибудь поговорить, я девять дней заперта в этой коробке с одинаковыми стенами!

Тихий храп Саламандры сбивает меня, и ненависть, клокочущая в груди, сменяется слабостью отчаяния.

Как мне отсюда выбраться? Я обшарила всё! Но тут лишь три маленькие дыры: под электрические провода и водопровод. Всё. О дверь Саламандра все когти сточила, чуть лоб не промяла, а та не шелохнулась.

– Яд, что ты от меня хочешь? – измученно спрашиваю я, но ответа, как всегда, нет.

Может, перестать есть и пить? Изобразить глубокое отчаяние, апатию, депрессию? Погрозить, что причиню себе вред?

Я пробовала изображать обморок, но после трёх часов моего лежания на полу никто так и не заглянул. Я бы даже решила, что тут нет камер, если бы не то единственное обращение агента Яд через телевизор, когда она вроде бы отреагировала на мою панику. Теперь не было и этого. Но почему?

Может, их всех убили, и о том, где я нахожусь, просто некому рассказать?

Стараясь не думать об этом, я поднимаюсь и начинаю зарядку. А ещё я начала тренировать на стопке из коробок с быстрым питанием двоечку. И пусть мои пленители могут эти тренировки видеть, я всё равно надеюсь, что мне удастся поквитаться за это мерзкое заточение.

«Я выберусь, – повторяю, чтобы не поддаться отчаянию. – И с Леонхашартом тоже всё замечательно».

Так начинается очередной мой однообразный день в плену.

***

Этим утром Манакриза неожиданно долго задерживается в ванной комнате. Сегодня она делает странное: долго разглядывает себя в зеркало, прикладывая то одно платье, то другое, то третье.

«До чего я докатилась? – мысленно вздыхает она, снова присматриваясь, оценивая облик. – Ряжусь для ездовой животины».

Хотя нельзя сказать, что она наряжается в том смысле этого слова, который обычно используют женщины. Манакриза просто пытается понять, что именно в ней так пугает Шаакарана, и нет ли такого платья, в котором она будет производить на него менее ужасающее впечатление.

«Может, причёску поменять?» – гадает Манакриза, потому что от смены платьев её облик не становится мягче и безобиднее. Статную фигуру воительницы, крепкие мышцы, белые нити шрамов, оставленные оружием людей и когтями-зубами животных за этими тряпками не спрячешь.

«Или блёстками себя обклеить? Он вроде любит блёстки…» – Манакриза в полном отчаянии. Дело в том, что она единственная из их комнаты считает, что с Настей и Леонхашартом случилось что-то плохое, об этом ей говорят её обострённые инстинкты, работающие даже в этом странном, страшном мире, полном до ужаса открытых пространств. К тому же Катари и Лисса побаиваются демонов и отказываются обращаться к ним с просьбами. Лишь Катари пообещала поговорить с политиком Илантихом, и то лишь когда тот придёт, а тот всё не приходит, занятый агитационной деятельностью.

Манакриза предпочла бы просить помощи у Баашара – он у неё вызывает больше доверия, чувствует она в этом воине что-то родственное, общее, но Баашар тоже не приходит.

Из достаточно высокопоставленных демонов, способных предпринять реальные шаги по поиску Насти, остаётся только Шаакаран, а с ним после разговора наедине проблемы: на занятия его приносят его няньки. А с занятий он выпрыгивает в окно, не позволяя к себе даже близко подойти.

Но терпение Манакризы после пары дней таких представлений закончилось, и теперь она намерена добиться своего любым возможным способом, даже если Шаакарана придётся привязать к стулу. И, кстати, идея связать его ей нравится всё больше. Но сначала надо придать себе достаточно безобидный вид, чтобы он подпустил поближе.

«Это как охота из засады, – уговаривает себя Манакриза, откладывая платья и выходя в спальню. – Дома приходилось на себя плащ маскировочный надевать, чтобы слиться с каменным полом и стенами, а здесь надо превратиться в миленькую девушку. Это такая же маскировка, только немного сложнее в реализации. Эх, если бы у меня были блёстки…»

***

Этим утром Шаакаран решает применить другую стратегию (не во всём другую: отцу и матери он, как обычно, высказывает одинаковое недовольство насильным обучением на факультете благородных демонов). Если прежде его в аудиторию вносили, из-за чего ему каждый раз приходилось опасно приближаться к Манакризе, то в этот раз он собирается явиться сам и пораньше, чтобы не пришлось слишком близко к ней подходить.

А ещё он надеется её подкупить.

План Шаакаран продумывает всю ночь, а на рассвете, даже не поднявшись с шёлковой постели и бесчисленных подушек, бросает клич, и к нему с других этажей и элитных районов города бросаются неравнодушные женщины в большом количестве.

Они приходят и приходят в его слабо освещённую комнату с плакатами, изображающими его любимого, приносят каждая что-то своё, заполняют кульками и коробками кресла, кровать, пол. И смотрят на Шаакарана с пугающим его умилением.

– Что такое? – не выдерживает он очередной ласковой улыбки.

– Подарок девушке собираешь, – вздыхает пятая бывшая жена его отца. – Созрел.

– Ничего я не созрел! – возмущённо фыркает Шаакаран, а у самого холодок по спине: сейчас учат, а потом вдруг женят?

Эта мысль чуть не убивает его желание откупиться от Манакризы, но он решает ни в коем случае не сдаваться!

Обложенный со всех сторон коробками и коробочками, Шаакаран собирает большой мешок из золотой ткани. Тщательно осматривает принесённое и одобряет: элитный шоколад, коробочки с пирожными, орехи из нескольких миров, несколько сортов сыровяленого мяса, сыров, сочные плоды иномирных и Наракских фруктов, печенье, три сорта чая, два вида молока.

Ухватив мешок за верхушку, взвешивает в руке – килограмм тридцать подношение получается. По ценам – для студентки-иномирянки вовсе запредельный откуп. И всё же Шаакарану кажется, что этого мало, что не отступится Манакриза за такую мизерную цену.

Поразмыслив немного, Шаакаран заходит на сайт лучшей ювелирной мастерской Нарака, но, разглядывая цветочки из камней и прочие милые штучки, вспоминает, с каким жадным восторгом Манакриза смотрела на оружие и перебирается на сайт именного холодного оружия: мечи, кинжалы, кастеты… вскоре Шаакаран теряется во всём этом многообразии и набирает номер круглосуточного эксперта:

– Мне нужен подарок для девушки. Очень боевой девушки.

– А поподробнее? – бодро спрашивают на другом конце линии.

Перед глазами Шаакарана, как живая, встаёт Манакриза, у него даже хвост дёргается.

– Она… э… темноволосая. Крепкая. Э… симпатичная… может кроватью избить.

– Хм, а вы уверены, что нужно дарить ей оружие? Всё же оно… м-м, представляет некоторую угрозу для здоровья.

– Я в демонической броне, – неуверенно отзывается Шаакаран и потирает щёку.

– И вы не планируете раздеваться?

– Нет, что вы! – поспешно выпаливает Шаакаран, представивший себе раздевание перед Манакризой прямо на лекции. – С чего вы взяли такую глупость?

– Цена подарка… И вдруг дама решит вас отблагодарить, а она при оружии…

В воображении Шаакарана ярко, слишком ярко возникает образ: Манакриза разглядывает лезвие меча, отблеск пробегает по её лицу, вспыхивает в зеленоватых глазах, и в них появляется непередаваемое выражение. А в следующий миг клинок со свистом разрезает воздух. Шаакаран не успевает заметить движение, только ощущает, как с его груди спадает разрезанная броня, обнажая его проработанные в спортзале мышцы. Ещё неуловимо-быстрый взмах, и броня полосами сползает с паха, открывая облегающие трусы с сердечками.

– Спасибо, я лучше украшения посмотрю! – Шаакаран быстро прерывает связь. Его голубые глаза широко распахнуты, зрачки огромны, перед мысленным взором по-прежнему ярко и объёмно стоит видение Манакризы с поднятым острейшим мечом. Пульсация резко ускорившегося сердцебиения вдруг начинает отдаваться в сердечках на передней части трусов.

«Мне нужен второй мешок. А лучше ещё и третий», – решает Шаакаран, окидывает взглядом разложенные тут и там продукты и возвращается к сайту с украшениями: так безопаснее для… сердечек.

Роскошных автомобилей возле факультета благородных демонов сегодня полно разных цветов и моделей. Под присмотром трёх десятков пар прекрасных глаз Шаакаран вытаскивает из своего кабриолета один золотой мешок, второй, третий, всё это взваливает на спину. Даже сумочку с учебными принадлежностями захватывает без напоминаний! Покачивая хвостом, отправляется к величественному зданию. Тусклый солнечный свет поблескивает на ткани мешков, на узорах брони Шаакарана.

Среди провожающих находятся и те, кто не может сдержать слезу умиления.

– Вырос мальчик.

– Да.

– Он даже сам столько подарков выбрал.

– Хорошее шоу получается.

– И не зря его учиться отправили…

К счастью для душевного спокойствия Шаакарана, этих разговоров он не слышит. Прокрадывается по начищенному до блеска паркету к аудитории, выделенной под занятия невест. Внутри по-утреннему сумрачно, каждый шорох отдаётся глухим эхом. У Шаакарана появляется мысль сбежать, но за последние дни он успел понять, что его сюда засунули всерьёз и надолго.

Стол Манакризы ничем не отличается от остальных, но даже к нему Шаакаран подходит с невольным трепетом. Выставляет на столешницу мешки. Оставить их просто так он не может, некоторое время двигает их по поверхности, перекладывает подарки внутри мешков – в общем, делает всё, чтобы дар выглядел высокохудожественно, и даже выпирающие из боков мешков уголки и всякие выпуклости смотрелись гармонично.

Последним Шаакаран выкладывает письмо в голубом надушенном конверте. С ним он возился очень долго, придумывая достойный текст, но остановился на лаконичном:

«За свою безопасность плачу дорого, это первый взнос».

И только сейчас, устроившись за своим столом, подперев щёку кулаком и любуясь художественно расставленными мешками с откупом, Шаакаран начинает сомневаться в правильности своего послания. Какое-то оно слишком короткое и, положа руку на сердце, невнятное: мало ли какие у Манакризы представления о безопасности? Вдруг для неё и хвост сломать пару раз вовсе не значит подвергнуть хозяина хвоста опасности, ведь со сломанным хвостом вполне можно жить!

В общем, к концу завтрака обитателей факультета лаконичная записка превращается в огромный список того, что ни в коем случае нельзя делать с Шаакараном.

Но и так Шаакарану тревожно, он ёрзает на стуле, хвост мечется из стороны в сторону: ему всё кажется, что в списке на полсотни пунктов не хватает чего-то важного. Очень важного!

И тут, как гром среди ясного неба, на Шаакарана обрушивается воспоминание о ярко представленной Манакризе с мечом, рассекающим его броню и обнажающим тело. У Шаакарана мурашки бегут по этому самому телу, он хватает список, вытаскивает ручку.

Дверь в аудиторию распахивается, Манакризу Шаакаран узнаёт мгновенно – по силуэту, по её особой ауре, по собственным трепетным ощущениям – и, всё ещё захваченный фантазией, в которой Манаркиза мечом срезает с него броню, поспешно выпаливает:

– Меня не раздевать! Я плачу!

Манакриза застывает на пороге. Фиолетовые блёстки мерцают на её веках и обнажённых плечах – словно восхитительная россыпь звёзд. Шаакаран смотрит на неё во все глаза, и список вместе с ручкой сминаются в его сжавшихся руках.

– Обычно платят за то, что раздевают, – замечает Манакриза. – Но если настаиваешь… за сколько тебя не раздевать?

– Вот! – Шаакаран обеими руками указывает на мешки со взяткой.

Соблазнительно посверкивая плечами и глазами, Манакриза подходит к своему столу и поочерёдно открывает все три мешка. Пока она хмуро оглядывает содержимое, Шаакаран елозит по сидению и бьёт хвостом соседний стол.

Из среднего мешка Манакриза вытаскивает огромный окорок в вакуумной упаковке, перевязанный алой лентой. Взвешивает его в руке, вытягивает, на глаз сравнивая размер с Шаакараном: окорок в длину почти равен его телу.

– Не раздевать, говоришь… – хищно тянет Манакриза, и Шаакаран застывает.

Опять у него по телу мурашки. И сердечки не в порядке… он передвигается на край стула и добавляет неожиданно робко:

– Да.

– Мало платишь. – Манакриза, жадно взглянув на окорок, засовывает его обратно в мешок.

– Там ещё украшения…

Вытянув свой стул из-под стола, она усаживается напротив прикрывшегося хвостом Шаакарана и заглядывает ему в глаза:

– К продуктовому набору и побрякушкам докинешь помощь в одном деле. Всё объясню на обеденном перерыве. И только попробуй улизнуть – найду и раздену. Понял?

Шаакаран отчаянно кивает много-много раз.

В аудиторию, наконец, заходят позавтракавшие девушки. Они удивлённо поглядывают на блестящие золотыми изломанными боками мешки. Манакриза, по-хозяйски осмотрев дары, довольно легко отправляет их под стол и садится, бросает на Шаакарана многозначительный взгляд.

Тот, продолжая прикрывать «страдающие» от чрезмерного растяжения сердечки хвостом, разворачивается к интерактивной доске. Косится на Манакризу, на её крепкое плечо в россыпи блёсток. Он не может от них оторваться, и думать толком тоже не может: слишком сумбурно у него в голове.

Мысли путаются…

Перескакивают на то, как шёлковое лиловое платье облегает грудь и бёдра Манакризы, на сверкание блёсток на её веках, на непривычно распущенные волосы…

И лишь пару часов спустя, когда профессор вовсю читает лекцию об этикете, до Шаакарана доходит: «Почему я плачу, чтобы она меня не раздевала? Я же не боюсь раздеваться перед женщинами! Я очень даже за то, чтобы раздеваться перед женщинами! И, да, это мне можно платить за то, чтобы такую красоту посмотреть, а не я должен откупаться от просмотра. Да что это такое?! Я же себя не стесняюсь! Я же… я… не зря же я столько мышцы прорабатывал, столько занимался, чтобы было, что показать, а она… она… она готова променять такое роскошное зрелище на какую-то еду! Да она ничего не понимает в демонах!»

Если бы не повышенные требования безопасности, Шаакаран прямо сейчас сорвал бы с себя броню и продемонстрировал кубики пресса. Но нельзя. Он бросает на Манакризу, внимательно слушающую профессора, недовольный взгляд.

Плечо у неё блестит, фиолетовые искорки размазались по шее, ключицам, попали на скулу, пряди тёмных волос. Не у каждой невесты в аудитории такая гордая, правильная осанка, и грудь не у каждой такая объёмная и так бодро торчит, выпуклостями прямо указывая на то, что нижнего белья, по крайней мере, сверху, на её хозяйке нет.

Шаакаран прикусывает губу.

Потом возвращается мыслями к себе любимому, залезает в планшет, в галерею. Просматривает селфи и профессиональные фото, отбирая самые-самые в отдельную папку. Аж язык высовывает от усердия. Но и результат того стоит: прекрасные ракурсы, Шаакаран блестящий от блёсток, Шаакаран блестящий от масла, Шаакаран не блестящий. В одежде и даже без неё.

«Да многие в очередь встали бы посмотреть на это!» – гордый своими достижениями Шаакаран запускает слайд-шоу и, пользуясь тем, что профессор отворачивается к доске сменить картинку с раскладкой столовых приборов, подсовывает планшет Манакризе.

– Это дороже окорока, – шепчет он.

Манакриза опускает взгляд на экран, вздёргивает бровь. Сердце Шаакарана пропускает удар. Он ждёт – ждёт восхищения, сожаления об отказе на него смотреть и… ну чего-нибудь привычного.

– Бывает и лучше, – шепчет в ответ Манакриза и отодвигает планшет обратно. – Окорок лучше.

Только природная грация помогает Шаакарану удержаться на стуле и не рухнуть в проход.

«Да как она смеет?! – от возмущения Шаакаран не может вымолвить ни слова. – Да я… да она… да она ещё пожалеет, что меня не оценила! Она ещё увидит, что я самый красивый, самый завидный и самый лучший демон Нарака! Я докажу ей, что она неправа! Она будет от меня в восторге! Она ещё станет умолять, чтобы я перед ней разделся! А я не стану!»

Обиженный в лучших чувствах Шаакаран забирает планшет и начинает обдумывать план страшной мести.