Глава 46

Умеет Лео говорить невероятно приятные вещи, и в сочетании с тем, что он не только говорит, но и делает, они впечатляют, трогают сердце.

Приятно до мурашек.

– Какие у нас планы? – спрашиваю, стараясь сдержать прокрадывающиеся в сердце эмоции.

– Разобраться с твоей магией, а пока – я бы хотел что-нибудь перекусить и спать, спать, спать.

– Могу яичницу приготовить. Это быстро.

– С удовольствием, а я пока в душ. – Лео целует меня в нос и, прежде чем отойти, крепче обнимает.

А меня смущают приятно-тревожные ощущения, когда иду жарить для него яичницу. Когда он возвращается немного распаренный с влажными волосами, в пушистом халате и садится за барную стойку, а я подаю ему завтрак-обед. Когда сажусь рядом и наблюдаю, как мой мужчина ест.

Это смущающе сильно похоже на семью. Ну просто домой вернувшийся супруг, жена-домохозяйка и… хм, Саламандра, устроившаяся на раздавленном диване, сойдёт за собаку.

Пугающе.

Волнительно.

Неожиданно трогательно и приятно.

– Что-то не так? – Лео смотрит на меня поверх тарелки с последними кусочками яйца.

– Нет, – меня поражает мягкая чувственность собственного голоса. И запоздало осознаю забавность ответа.

Я в мире демонов прячусь от убийц в тайном жилище, сама в отношениях с архисоветником и обзавелась рогами. Что-то не так? Нет!

Смеюсь:

– Просто рада тебя видеть.

Лео как-то явно, ощутимо расслабляется и улыбается в ответ.

***

Блеклые лучи двух налобных фонарей мечутся по лужам и каменным стенам. Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп – звуки шагов и плеска разносятся под сводами тоннелей. Двое несутся вперёд: миниатюрная крепкая девушка с рюкзаком на плечах и высокий хвостатый мужчина с копной белых волос и сумкой в руках. В смыкающейся за ними темноте вспыхивают сотни глаз. Небольшие, всего сантиметров тридцать в холке, звери катятся за ними сплошной волной от стенки до стенки тоннеля. Между охотниками и жертвами всего метров десять-двенадцать пространства.

– И-ди-от, – Манакризе хватает дыхания ругаться. – Я же го-во-ри-ла не лезть ту-да!

– Прости! – Шаакаран резво бежит рядом с ней.

– Ты обе-щал слу-шать-ся!

– Прости!

– Ещё раз…

– Прости!

– Прибью!

– Прости!

– Хвост о-тор-ву!

– Прости!

Так они и бегут от волны хищных тварей. Манакриза и Шаакаран достаточно быстрые, чтобы держать дистанцию. Наконец среди каменных стен лучи фонарей выхватывают тусклый блеск металлической лестницы, уходящей в люк в потолке.

Манакриза вскакивает на неё практически сразу под самый верх, отводит запор, открывает люк, резво заползает наверх, разворачивается и протягивает руки.

– Сумку!

Шаакаран уже её бросает. Манакриза исчезает в люке с добычей. Шаакаран присаживается и рывком впрыгивает в люк, цепляется за края.

– А-а! – вопит он и жмурится, когда фонарик Манакризы засвечивает в глаза. – А-а!

– Хвост?! – сразу понимает она и вытаскивает нож из ножен на бедре.

– У-у! – Шаакаран следующим рывком втягивает себя в отверстие, втаскивает хвост с повисшими на нём тремя тварями.

Те бешено вгрызаются в броню, острые клыки проникают между сочленениями. Манакриза точным движением пробивает череп первой зверюги. Пока вытаскивает застрявший в костях нож, вторую ошалевший от боли Шаакаран прирезает собственными когтями. Третья отскакивает, скалится, выбирая жертву. Фонари слепят её, запах крови раззадоривает.

Шаакаран ударом хвоста сшибает тварь в люк, подхватывает хвост на руки и баюкает:

– Мой хвостик…

– Ты только что выкинул нашу еду, – мрачно сообщает Манакриза и заглядывает в отверстие: десятки поднятых к ней морд отвечают хищным блеском глаз. Молча. Только цокают по каменному полу коготки.

– Ты издеваешься? – обиженно спрашивает Шаакаран. – Они нас чуть не съели! Она могла укусить! Она мой хвост укусила!

– Или ты или тебя, – пожимает плечами Манакриза и оглядывает помещение.

Здесь, как и на многих перевалочных пунктах, к стенам прикручены нары, камнями выложено место под горелку, а по стенам растёт фосфоресцирующий мох. Манакриза выключает свой фонарик. Шаакаран, заметив строгий взгляд, тоже выключает свой.

Взгляд Манакризы по-прежнему строг.

Тогда Шаакаран закрывает люк и запирает на замок, открывающийся с обеих сторон.

– Теперь я должен осмотреться, – неуверенно произносит он. – Нет ли тут ловушек, ядовитых насекомых и иных гадостей.

– Правильно, – подтверждает Манакриза.

– С помощью механического фонарика, – проговаривает Шаакаран и вытаскивает из кармана фонарик, работающий благодаря электричеству, накопленному от кручения ручки.

Под присмотром Манакризы Шаакаран обходит убежище, освещая им каждый угол, каждую койку с металлическими решётками ложа. Заглядывает даже в выемку под горелку.

– Чисто. Теперь я должен установить горелку, котелок и… – Он мрачно смотрит на два трупа. – Разделать эту гадость…

Манакриза едва уловимо мотает головой.

– А что? – не понимает Шаакаран, и так героически умолчавший о том, что он умирает от ран и нуждается в срочной помощи.

– Дружок мой хвостатый, там внизу хищные твари, ты хочешь их запахом еды раздразнить, чтобы они подольше там внизу сидели и нас караулили?

Шаакаран задумывается, прежде чем ответить:

– Наверное, я не должен этого хотеть…

Закатив глаза, Манакриза вздыхает. Шаакаран гладит свой пожёванный хвост. Не дождавшись подсказки, спрашивает:

– Так что мы должны делать?

– Осмотреть твои раны и обеззаразить. Упаковать тушки вместе с кровью, чтобы не воняло тут. Потом затихнуть, словно нас здесь нет, и дождаться, когда освободится путь. А потом идти и не открывать всякие подозрительные люки и двери, не сворачивать в непонятные переходы и вообще вести себя разумно. Хотя о чём это я… – Манакриза фыркает и качает головой.

– А ты на ранки подуешь, когда я их мазать стану? – робко уточняет Шаакаран. Манакриза взглядывает на него исподлобья, и он поспешно уверяет. – Ладно, я сам, я сам.

И он действительно, снова включив налобный фонарик, сам снимает бронированные пластины, раздвигает шерсть и обрабатывает места укусов щипучим раствором из аптечки, даже не жалуясь на то, что теперь мех в этих местах будет не такой равномерный, как прежде, хотя ему очень хочется на это посетовать.

Пока он занимается хвостом, Манакриза закидывает тушки в кожаный мешок для добычи и соскребает с пола кровь.

Сейчас оба ведут себя очень тихо. Шаакаран покусывает губы, и Манакриза косится на него, сильно сомневаясь, что он сможет молчать ближайшие пару часов.

Шаакаран любовно убирает шерстинки, оглядывает все страшные раны от зубов на своём великолепном хвосте. Филигранно, одним когтем, накладывает мазь, чтобы не перепачкать шерсть.

Это уже не первая его рана, он почти привык относиться к ним без паники, всё равно паника не помогает, даже наоборот – есть шанс вдобавок словить отрезвляющую пощёчину.

Снова навесив на хвост сочленения брони, никак не рассчитанной на защиту от укусов и прочих местных неприятностей, Шаакаран гасит налобный фонарик.

В первые мгновение ему кажется, что вокруг кромешная тьма, но глаза быстро привыкают к тусклому свету мха.

– Долго ещё нам идти до места? – шепчет Шаакаран, прислушиваясь к цокоту коготков под люком и глядя на сосредоточенное лицо Манакризы.

– Нет.

– А ты расскажешь, зачем мы туда идём?

– Скоро сам всё увидишь. Если твоя неосторожность нас не угробит.

Шаакаран поглаживает свой хвост:

– Ризи… за что ты меня ненавидишь?

У Манакризы дёргается глаз.

– Слушай, я же тебя не называю всякими идиотскими огрызками имени типа Шааки, Рани и прочим.

– Я не против, – Шаакаран проводит ногтем по сочленениям хвостовой брони. – Ещё моё имя можно сократить до Аки, хотя Шааки…

– Мне неинтересно. Мы соблюдаем режим тишины.

– Ну скажи, за что ты меня ненавидишь? – чуть выпячивает нижнюю губу Шаакаран и делает бровки домиком. – Я же стараюсь. Я даже не жалуюсь на то, что у меня в сапогах вода хлюпает, хотя это очень неприятно. Я практически ни на что не жалуюсь, как ты просила. Я даже сам обработал свои раны. Сам ношу свои вещи. Я не спал на дежурстве и вообще дежурил. В чём проблема? Я мало стараюсь?

Его хвост нервно подрагивает, и он крепче перехватывает его руками. Внимательно смотрит на Манакризу, на её подсвеченное зеленоватым светом лицо, на кажущиеся чёрными глаза с искорками отражений фосфоресцирующего мха.

– В этом и проблема. – Манакриза поднимается. – В том, что ты стараешься делать совершенно естественные вещи: не ныть, терпеть, заботиться о себе. Ты, такой огромный широкоплечий демон, вёл себя, как младенец в люльке, и считал это совершенно нормальным. Ты невыносимо избалован. Тебя всю жизнь холили и лелеяли, всё доставалось тебе просто так. И теперь ты с какой-то стати решил, что с тобой обязана нянчиться я. Что я обязана о тебе заботиться. Охранять тебя. Рассказывать мои секреты. Это бесит. Я спать.

Она отходит к нарам с металлической сеткой-лежаком и укладывается на них. Шаакаран так и сидит возле люка, поглаживает свой хвост.

С минуту в полумраке комнаты царит тишина.

– Моим родителям на меня плевать, – тихо признаётся Шаакаран. – Они меня не любят.

Манакриза тяжко вздыхает:

– Такое случается. А у некоторых родителей вовсе нет. И бывают другие проблемы, со здоровьем, например. Но это не наводит людей на мысль, что весь мир им теперь должен. А ты почему-то сделал именно такой вывод. Это раздражает.

– Чем?

С ещё одним вздохом Манакриза переворачивается на бок, к Шаакарану спиной. Он сидит, ожидая ответа, но его нет, нет и нет…

– Потому что у тебя получается, – шепчет Манакриза едва слышно.

– Что?

– Заставить окружающих вести себя так, словно они тебе должны. Даже меня. И это бесит. А теперь дай мне поспать!

Посидев немного в тишине и послушав шебуршение внизу, Шаакаран проверяет запор на люке, кладёт поверх него свой рюкзак и вытаскивает тонкое одеяло. Крадучись подбирается к нарам, на которых расположилась Манакриза. Втискивается на краешек рядом с ней. О костяные пластины её сапог пощёлкивает броня охватывающего их хвоста. Шаакаран укутывает себя и Манакризу своим одеялом и замирает.

– Вот об этом я и говорю, – недовольно выдыхает Манакриза. – Тебе страшно тут одному, ты боишься, что я сбегу, а я терплю вот это всё и твой хвост на мне.

– Зато так теплее, – шепчет в ответ Шаакаран, плотнее прижимаясь к её спине своей.

***

Лео спит долго. А я не могу. Сижу в изножье, скрестив ноги по-турецки, облокотившись на колено, и наблюдаю за ним. Лео спит неподвижно, почти бесшумно, и, кажется, большие рога ему ничуть не мешают. Мне бы так спокойно со своими спать.

Время от времени тишину нарушают всхрапы Саламандры, её сонное сопение или скрежет когтей по полу, когда она перебирает лапами.

Ощущение сюрреализма происходящего просто зашкаливает, и время от времени я трогаю свои рога, ногу Лео под покрывалом или оглядываю погружённую в полумрак комнату, пытаясь убедить себя в том, что всё это – моя нынешняя реальность.

Затем от нечего делать тренирую убирание рогов – из-за неспособности их скрыть Лео уговаривал меня остаться здесь, а после последнего сидения в неведении мне невыносимо хочется свободы.

Я больше не могу просто ждать, когда всё случиться.

Я не привыкла в жизни быть только наблюдателем.

И пусть я позволила себе расклеиться, посадить себя здесь, лениться в тренировках маскировки рогов, позволила себе стать слабой и зависимой, мне это надоело, и я хочу действовать. Хочу сама выбирать, что делать и как реагировать на события.

Но в разумных пределах, конечно: пусть преступников, желающих нас убить, ловит кто-нибудь другой. За их поимкой я определённо предпочитаю наблюдать со стороны.

Так я любуюсь спящим Лео, тренируюсь, размышляю… и к моменту, когда он открывает глаза, сижу в изножье постели всё в той же позе, только без рогов.

– У тебя получилось? – тихо произносит Лео. – Или твои очаровательные рожки мне только приснились?

– Получилось, – я не могу сдержать улыбки в ответ на его улыбку.

***

Тихо вздыхают вокруг больничной койки аппараты, пиликает нагромождение медицинских приборов, на экранах извиваются графики. Гатанас Аведдин цветом кожи почти сравнялся с белым постельным бельём. Приборы качают воздух в его лёгкие, приборы следят за биением сердца и деятельностью мозга.

Вздыхающий и пищащий полумрак реанимационного бокса тщательно охраняется. Никто не вправе входить и выходить без разрешения полицейских у двери.

В коридоре реанимации появляется медработник. Статный, в белом халате поверх брони, в шапочке, закрывающей рога, в скрывающей половину лица маске. Подходит к посту и показывает бейдж с именем и фото, небрежно приспускает маску до губ:

– Я на осмотр.

Охрана, успевшая убедиться в том, что никто не спешит врываться в бокс архисоветника и вредить ему, оглядывает бейдж и лицо довольно небрежно, кивают посетителю. Он подтягивает маску, задевая белые пряди волос, и входит в бокс.

На миг застывает, а потом бодро подходит в изголовье больничной койки. Внимательно оглядывает неподвижное лицо Гатанаса Аведдина, искажённое треугольником ротоносовой маски. Датчики на его голове и груди. Венозные катетеры и трубки капельниц.

– Ты оказался прав, – произносит белокурый посетитель. – От родовой силы не сбежать. Поэтому тебе придётся пожить ещё.

Он перекрывает катетеры и отсоединяет трубки капельниц. Сдёргивает датчики, вызывая обвал графиков на мониторах и тревожный писк. Последней он снимает подающую кислород маску и касается груди Гатанаса Аведдина.

От пальцев посетителя расходятся кристаллические волны.

Индикаторы накопителей магии вспыхивают по всей длине, накопители отстреливаются. Сирена взвывает. Дежурные полицейские тревожно оглядываются. А тело Гатанаса Аведдина стремительно охватывает волна кристаллизации. Посетитель убирает руку, но кристалл продолжает нарастать, отделяя Гатанаса от койки, поднимая над ней.

Новые накопители тоже отстреливаются. Полицейские распахивают дверь палаты, направляют пистолеты на посетителя.

– Я сдаюсь, – произносит он, поднимая руки. Зацепляет из кармана металлический футляр и швыряет под ноги полицейским, ныряет за кристалл с Гатанасом внутри. Белый дым с шипением заполняет палату. Но в неизвестного не стреляют из страха попасть в архисоветника. Полицейские отступают от клубов дыма, но не опускают пистолеты.

Дым разливается по коридору, вынуждая их пятиться. А когда развеивается, неизвестного посетителя нигде нет. Продолжают тревожно пищать отсоединённые приборы. А Гатанас Аведдин лежит на койке, надёжно запечатанный в кристалл.